Контрапункт

ТАКИЕ, БРАТ, ДЕЛА

Если правда, что метафизическое зрение — это пейзаж, то место, где находилась семья моего отца представлялась мне пустыней. Мать сбежала от от него из Сибири, когда мне было пять лет, и мне бы хватило и своих воспоминаний об этом аде, но жизнь превзошла любые фантазии, когда отец начал писать на нас доносы в КГБ, испугавшись, что его не простят за то, что мы собрались в Израиль. Он умер уже давно и моя сестра читает по нему кадиш, но я думаю, что он, считавший религиозных евреев пройдохами, от злости переворачивается в гробу.

Продолжение

«И ВСЁ, ЧЕМ СМЕРТЬ ЖИВА»

Крыльцо нашего дома было расчерчено под «классики» ложбинками между цементных плиток. Весной крыльцо оттаивало первым и сердце захватывало от радости, что прямо сейчас можно переобуться в туфельки и начать прыгать. В моей памяти это место всегда освещено солнцем, а наша комната в коммуналке темновата и в ней стоит рояль. Рояль привезен специально для меня. Продолжение

Невспоминания о друге

У меня был друг. Возможно самый лучший на свете. Он испарился, исчез, —  два года назад. Сначала он умер мучительной смертью, которой теперь не умирают, потом его сожгли, потому что он так хотел. Он просил развеять пепел над морем, на берегу которого он жил, и никогда его не вспоминать.
Я считаю это невыносимо диким сюжетом.

Мы жили в часе езды друг от друга всего полтора года, остальную жизнь нам пришлось провести на разных континентах. После этого мы виделись считанное количество раз.

Продолжение

Еще раз про….

Однажды в командировке в магазине продавалось только грузинское вино «Изабелла», воздушная кукуруза и больше ничего. Они пили вино почти до утра. Опьянения не было, но она запомнила, что 5 или 6 часов пронеслись, как одно мгновение. Потом они зачем-то оказались в одной постели. Так называемые отношения совершились как будто через стекло, и пасмурным утром у обоих было ощущение какого-то сквозняка.

Продолжение

Я не люблю музыку

Абонементы на молодых советских пианистов в Москве в пору моей юности были — что подписка на регулярное посещение публичных чтений газеты «Правда».  Ни звука небесного, ни свободы души. Правда все они были хорошо дрессированные. Одна высокопоставленная училка из Центральной МузШколы,  мне так и сказала: «Нам нужен правильно выученный текст и техника. А душу мы сами вкладываем.»

Но ведь это, как сказал Ежи Лец о свободе, невозможно симулировать. Продолжение

Зачем ездить заграницу

В длинных пальцах моего детства цветы золотой шар, кукурузные хлопья и сонатина Бетховена. Кукурузные хлопья точно такого же вкуса — на завтрак в гостинице в Монтрё. На фоне захватывающего дух вида на горы и озеро, стоят палатки, в которых продается вездесущий китайский хлам, включая почему-то семисвечники. В Шильонском замке мы сталкиваемся в каждом переходе с семейством индусов, мать семейства одета в сари и у нее красный кружок на лбу. Веселая пожилая тетя, говорящая с мужем по французски, изображает страдающих шильонских узников, забиваясь в ниши, где ее фотографирует муж. Потом эта компания вместе с нами ждет автобуса под дождем. Наверху шумит горная дорога.

Продолжение

ПРОСТО ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ

Было неторопливое утро и мне позвонила подруга. Она призналась, что приготовилась умирать. Я ей призналась в том же. Мы удивились, что думаем в унисон. Потом она вернулась к работе. А мы решили навестить друзей.

***
Вагоны поезда были пусты. На пересадке кто-то прекрасно играл Бетховена. Из поезда пришли на остановку,  с которой улица выглядела как пустая сцена. Иногда на сцене появлялись персонажи. Мальчишки промчались на велосипедах и исчезли вдали. Все тихо цвело. Летели облака.

Продолжение

День которого не бывает

Обстоятельства на этот раз такие — счастливое солнце в высоком небе, небрежно-легкие облака, невероятная для этого сезона прохлада,  свободный день, поезд.

Поэтому сегодня я должна отделиться от той части себя, которая — ты, ибо твоя свобода сейчас существует только в форме свободно плавающей тревоги. Но что поделать, ты вызываешь у меня нежность, поэтому приходится расстаться со скандалом. Прости. Продолжение

Железо и медь

Потерянность просто витала в воздухе. Бывает что свет подчеркивает кривизну, грязь и уродство и этот день был именно таким. Но самое плохое было — попасть именно эту улицу, где серые облезлые дома, грохот строительства посреди шоссе, запутанные в бесконечных заборах тротуары не давали орентироваться в пространстве. Автобусная остановка была перенесена и я с трудом нашла нужную улицу.
Мир выглядел устрашающим. Будь моя воля, я бы никогда не посещала этот район. Он напоминал политическое устройство нашей страны: нечто — неправдоподобно отставшее от времени и цивилизации. Продолжение

Дети природы

Бывают такие весенние вечера, что воздух свеж и запахи обострены, и все они окрыляют — духи той женщины,что переходит дорогу, цветущее апельсиновое дерево, запахи из дверей открытых магазинов, жареная колбаса из окна соседнего дома. Все плавает в вечернем свете и он тоже как будто превращается в запах.
Когда этот вечер начинается, что-то красное видишь в верхних окнах домов и наконец догадываешься,что это закатное солнце светит мощным последним лучом. Потом все уютнее светятся желтым и оранжевым окна открытых магазинчиков, кафе и парикмахерских, воздух становится темно-синим, знакомое чуть-чуть незнакомым, усталые продавцы и водители автобусов тоже впадают в сомнамбулизм и перестают тебя понимать, то ли в них, то ли в тебе видно инопланетное, поэтому, приняв твою карточку они несколько раз проверяют, как тебя зовут, и наконец таким незнакомцем самому себе входишь в дверь своей квартиры. Продолжение

Не думать о Ленинском проспекте

Он шел по дороге до изнеможения; изнемогал же Вощев скоро, как только его душа вспоминала, что истину она перестала знать.
А. Платонов «Котлован»

Пять лет своей юности я провела в московском «стальном» институте, несколько громадных зданий которого обретались, да и сейчас стоят  в устье Ленинского проспекта. Все начиналось утром, на выходе из метро на площадь, лишенную игры света и будто бы нарисованную на картоне. Это был выход в непрестанный скрежет транспортной развязки,  в потоки идущих навстречу людей, лица которых всегда были желтые  и неживые и повергали меня в ужас — мне казалось, что если я хоть немного выгляну из себя наружу, то сразу же окаменею.

Само пребывание в этом громадном учебном заведении, где проявление индивидуальности было просто неуместным, как если бы какой-нибудь воробушек задумал чирикать возле прокатного стана, было нелегким испытанием. Выстроенный идиотски-иерархически, этот образцово- показательный ВУЗ стальной глыбой лежал на наших душах, и если на всем тогда стоял мертвящий отпечаток эпохи, то это заведение было уже почти неправдоподобным.
Продолжение

Жизнь есть сон

 

Навстречу мне вспорхнул зеленый попугай держа в «руке» цветущую веточку. Усевшись на дерево и продолжая держать ее в лапке, он стал объедать красные цветы, а потом, так же лапкой выбросил ее, не доев. Мне показалось, что он мне подмигнул.
Я шла на работу и обдумывала приснившийся мне сон.
Во сне я была замужем за человеком, лицо которого мне было совершенно незнакомо в реальности, и у нас было двое маленьких детей, мальчик был почему-то чернокожий, но, так как сны всегда прибавляют к картине толику нелепицы, кончики волос у него были белые. В начале сна мой муж дерзко (и кажется не без человеческих жертв) похищает одну женщину, воспылав к ней безумной страстью. Женщина эта и вправду особенная, в ней есть какая-то тайна, к тому же она написала книгу, в которой для меня заключён целый мир. Книга потрясает меня своею красотой, самобытностью, неожиданным сюжетом и прочим всяким волшебством. Я понимаю, что перед этой женщиной невозможно устоять, и вижу, как щедро она раздаривает себя, будучи талантливее и умнее всех прочих. Я согласна с моим мужем, но самое главное для меня в этой истории, что причастная к тайне, я могу обсуждать с ним ее книгу! Продолжение

На берегу

Я помню что это был  белый день. Фоном его было молчание, хотя обычно, если у дня есть свет и если идешь по своим делам, а в небе  какой-нибудь грандиозный закат, то идешь как-бы под  негромкую музыку, которую тем не менее слышно, даже когда, скажем, грохочет транспортная развязка.

Но  этот день был белый, как лист бумаги и какой то абсолютно безмолвный. Было воскресенье, на улице лежал снег, свет проходил через побеленное больничное окно  и, поднявшись в первый раз после того, как сегодня утром я родила сына, я увидела свое лицо в зеркале душевой. Эта женщина была  мне незнакома. Она  была абсолютно отрешенной и совершенно спокойной, и при этом очень молодой  и красивой, а я такой никогда не была.

Продолжение

Возвращение

Автобус встал, и прямо из открытой двери меня смыло темнеющей волной весенних запахов. Эта волна пронесла меня по знакомым улицам, которые за пару дней превратились в совершенно незнакомый длинный сад, протягивающий ко мне цветущие ветви. В клубе, куда я пришла за внучкой, стоял мягкий белый диван, и, сев на него, я увидела маленькую кухню с закипающим чайником. Окно было открыто и занавеска покачивалась, впуская с улицы темноту и свежий весенний воздух. Из библиотеки слышались голоса детей, почему-то не нарушавшие тишину. На другом таком же диване сидела молодая мама и тоже ждала, когда у ребенка кончатся занятия. Человек в мотоциклетном шлеме открыл ключом дверь и вошел в свой кабинет. Опять воцарилась тишина. Эта тишина и запах цветущих деревьев, качание занавески, детские голоса околдовывали как самое захватывающее действо — мне казалось, что я могу сидеть здесь вечно. В кабинет вошел парень с проводами и человек в шлеме начал упражняться в произнесении русских матерных слов с сильным акцентом. Парень послушал и безмятежно вышел из кабинета. И вдруг я всем своим существом почувствовала, что пришло возвращение… Продолжение

В один из дней

В тени большого дома мужской телеголос говорил по-русски про «травмы несовместимые с жизнью». Голос попадал в краешек синего неба. Так начинался новый день в стране под названием «Хорошая погода», когда можно сесть на любой автобус и сойти на остановке, которая приглянется из окна. А дальше — как пойдет.

На автостанции чистенькая и опрятная бомжиха звонким голосом беседовала с водителем о шансах какой-то партии в назревающих выборах. Обычно она читала газету, сидя на скамейке или покачивалась, стоя рядом с ней, иногда пила кофе, который приносили ей собеседники. На ее скамейке скапливались горы газет, и кто-то периодически их выбрасывал. Я слышала ее грамотную речь и удивлялась здравому мышлению.

Водитель вежливо попрощался и завел автобус. «У нее муж — итальянский дизайнер, — сказал водителю толстый человек, занимающий два сидения, — и ей 54 года».  «Она выглядит сохранной» — сказал водитель. «54  — еще не старость» — сказал толстяк.

Продолжение

Подверженность

Москва все время пытается вскрыть ту капсулу, в которой я живу много лет, не ведая печали, и наконец ей это удается.
 Ярославский вокзал. Дождь. Зал ожидания. Убогие старушки- подружки, беззубые узбеки без возраста , одинокие мужчины и женщины с грязными котомками. И я — одна из них. Безнадежное будущее, печальное прошлое, выживание,  мне кажется , что это все про меня….
В кафетерий входит бомж, стоит и воняет. Смотрит на витрину. и воняет так сильно, что две женщины выскакивают из магазина. Подходит  охранник и тихо просит выйти. Не смейте меня трогать — сильно кричит  бомж, но  — выходит и с лиц продавцов исчезает  ужас.
Долгое движение под дождем вдоль состава, в вагонах кромешная тьма, дождь усиливается, ветер вырывает зонтик. У вагона двое молодых людей, которых всем этим не проймешь, потому что они родились в 90-ых. В вагоне вспыхивает свет и румяная проводница проверяет билеты . В общем, спасена…

Бессмертная душа и молочный шоколад

Я купила сникерc и приготовила чай.

За окном поезда мелькала  жёлтая осень и дождь хлестал по окнам, оставляя острые горизонтальные следы. Настроение у меня было, мягко говоря, ужасное.

Несколько предыдущих дней подключили меня к миру, от которого я отвыкла, и душа требовала утешения. К сожалению, этот мир был мне понятен и, мне кажется, начисто лишен смысла. Утешения не от кого было ждать. Продолжение

Борхес и платье цвета мусорного ящика

«А Крус, сражаясь в потемках (это его тело сражалось в потемках), начал прозревать. И понял, что одна судьба ничем не лучше другой, но каждый человек должен почитать то, что несет в себе. И что нашивки и форма только мешают и путают. Он понял, что его исконная участь — участь волка, а не собаки из своры; и еще понял, что тот, другой, — это он сам.»

Хорхе Луис Борхес. БИОГРАФИЯ ТАДЕО ИСИДОРО КРУСА

 

Эти две девочки неправдоподобно красивы. К тому же у них золотые кудрявые волосы.
Когда они бегают по комнатам, я вроде как слежу за полетом бабочек, причем их не две, а сразу целая несимметричная стая разных по величине, носящихся в солнечном свете нежными тенями среди полупрозрачной травы.
Продолжение

Cон и явь

Мне снился сон, что я пришла куда-то, где раздавали еду и одежду и одела на себя что-то неподходящее. Я сделала это,  ибо не могла найти то, в чем я пришла. Я не могла найти свою одежду лишь потому, что не могла ее ВСПОМНИТЬ. Одежда, которая  висела  везде, на первый взгляд была красивая и затейливая, но, почему-то, совершенно негодная. Что-то в ней было  ложное, поэтому почти никто  не хотел ее брать.
Я бесконечно пыталась найти свою но не помнила, что я, собственно, ищу и совершенно потерялась в лабиринте помещений, которые стали постепенно закрываться.
Кроме того, я потеряла из виду человека, с которым собиралась прийти сюда. Потом как-то выяснилось, что он и не шел со мной, а остался или  потерял меня.
Но главное, что я была наполовину голая и боялась, что это мешает окружающим.
С едой было то же самое — на входе всем давали сладкое, а потом стало понятно, что есть его было не нужно — потому что всех ждал вкусный мясной обед.
Весь сон сопровождала какая-то невозможность сориентироваться в большой толпе людей, где не было знакомых, но не было и какого-то  напряжения. И еще там был  странный свет — и мягкий и темноватый. Что-то из  прошлого — спокойная атмосфера какого-то пасмурного дня .
Вот оттуда и сегодняшнее спокойствие.
Да и еще — сегодня немножко пахнет зимним днем. Если я и дальше буду прислушиварться к нему в себе, этот день можно будет записать в дни прожитые.

Поезд долины

 

В выходной, робко проснувшись к жизни, пробиваясь к ней, например, через запах свежих булочек в  исполненном мутной суеты  автобусе, мы прибываем к поезду.

Нам предстоят две пересадки, но ведь давно известно, что самое главное в нашей жизни случается в перерывах всего.  Очереди, пробки, ожидания поездов и самолетов для нас — родная стихия.

Поезд едет через мою страну. Сначала его сопровождают не очень грозные облака, но ближе к северу небо чернеет. Мы едем вдоль моря, оно штормит и бьется прямо в мою диафрагму. На пересадке в Хайфе дождь и ветер врываются во все мое существо. Я волнуюсь. Тогда, почти тридцать лет назад мы были сентиментальны. Галилейские горы в вечной дымке были  для нас не местом жизни, но сбывшейся мечтой, которая казалась недосягаемой  — несмотря на то, что мы тут жили. Смотреть на них из окна поезда мне еще не приходилось.

Продолжение

Чистые дни

Ехать на автобусе, жить — просто на земном шаре, без контекста, без смысла.  Это  берег моря. Ну и что что Средиземного. Выйти на дощатый облезлый балкон, куда дышит немытым холодильником черный ход супермаркета. Взглянуть  с него невзначай на ликующее море между яхтами.   Даже не ахнуть. Это просто рутина для таких как мы.  Это — всего один автобус и ты здесь.  Потом сидеть на берегу в полном счастье и быть застуканной пожилым дядькой присевшим рядом переодеться. Извини, что помешал, скажет он. Нет, что вы, — скажешь ты. И он посмотрит — мол не ври — конечно помешал.  Смотреть как зависают  неподвижно  паруса. Потом разглядывать  свою разглаженную и расправленную жизнь   на уходящих вниз блестящих плитках мостовой. И еще разгладить ее по этим плиткам. И увидеть что это хорошо. Любоваться многоэтажками,  раскрытыми в свет, вбирающими море.  Потом вдруг заметить знакомый с детства сад, перенесенный сюда из подмосковного детства  точно так же стоящим солнцем.  И еще сонм поворотов и улочек оттуда же, оставленных на «сладкое», на будущее,  на следующий раз. Тогда я сойду у статуи человека, на шее которого сидит ребенок — он с обеих сторон  со спины. Следующая остановка — рай и для этого даже не надо умирать. Я приеду после дождичка в четверг. Я не шучу — в четверг наконец обещали дождь.

Что толку в том

человек который умер вчера

знал

что очень скоро умрет

что он ничего не значит

что его не любит жена

что он никогда не жил

 

по доброте душевной

он не вымолил себе дом

в районе плодящем всякую бедность

и  умер уже

так и  не посетив

свою собственную жизнь

 

что толку в том

что все его любили

 

 

 

Прятки

shani

Ты спряталась от меня на качелях.

«А правда ты меня не заметила ?»-
сказала она, летая —
«Вот я улечу с птицами
на небо
к Богу
и ты меня не найдешь!»

Конечно нет,
девочка,
ты не спрячешься от меня.

Именно там я тебя и нашла

Глубина существования

У существования есть глубина и ритм, как у музыки. Когда этот ритм разбивается множеством  мелочных забот, существование теряет глубину.
Думать об этой музыке можно только в тишине. Если кто-то рядом громко грызет семечки, раскладывая каждую мысль по полкам, существование садится на мель и должно пройти большое время, прежде чем можно плыть дальше…

Я ощущаю глубину существования тогда, когда чудо взаимопонимания и совместного жизнетворения становится чем-то обычным.

Существование на нормальной глубине — это когда можно плыть, нет ничего невозможного, намерение сразу превращается в действие, нету вязкости, вызывающей боль, а потом и болезни. Плывущий в быстром потоке, как форель — всегда свеженький как огурчик.

Вообще-то существование рядом с теми, для которых между намерением и действием лежит пропасть, практически невозможно. Вязкость жизни — невозможность осуществления простейших вещей — как тяжелая картонная одежда  делает существование мучительным.

glubina

Оторвать веревочку

Оторваться  от предыдущей жизни очень просто.
В хорошую погоду веревочка становится тонкой  — стоит пошевелиться и можешь взлететь, забыв кто ты есть.
На небе расположилось большое белое перо, внизу две рыбки — сероватая и белая. Автобус уносит в новехонький мир.
Прислонившись к стеклу, ты дремлешь и видишь во сне оранжевые и зеленые кроны. Дорога  в трудное место легка.
Новенький, ты отцепился от пульсирующих связей со слишком постижимым и вот — открыт непостижимому впредь…

Великая Анорексия

Если упереться — то ничего больше в жизни делать не требуется.
Это — грандиозный патент.

Не надо задумываться, куда приведёт это упорство.
Пусть хоть в смерть (даже лучше).
Лишь бы упрямо и бессмысленно держаться за какое-то убеждение.
Тогда ты обретаешь все. Тогда — конец унынию, депрессии, сомнению и тревоге.

Это Великая Анорексия.
У неё бесчисленное количество форм.

К погоде

опять дневной полет
когда здесь дует ветер
и все в ответ мерцает
и улицы полны волшебных поворотов

вот свалка ржавчины средь новенькой травы
и вот лесок из эвкалиптов на пригорке
он отраженье леса-сказки,
в котором я взросла,
того, который стал моим небесным домом

вот царская дорога, ведущая к воде
под аркой ты один, но нету пестрых толп и челяди
как славно! свобода здесь живет —
ты никому не нужен ни завтра ни теперь

зато мне нужно все — и цвет морской волны
на плитке, на перилах и на струях
фонтана посреди
и черненький баклан в обтянутом костюме
и двойки лебедей, поставленные мне
за этот вот прогул
которому теперь конца уже не будет
не будет никогда, клянусь тебе, погода!

Моей внучке

Уже забравшись под одеяло
Ты вскакиваешь как птичка
Чтобы спросить себя
Что делали принцессы
Когда ещё никто не умирал

Находясь в центре жизни
В её середине
(Твои пять лет и есть середина)
Ты знаешь весь смысл
который
Потом найдешь только тогда
Когда все утихнет моя девочка

Там на озере Бохинь

Там на озере Бохинь
Лесная тропинка
Запахла  новой травой
Горные речки тихо поют
Стекая в синюю глубь
Горы  светлеют
Меняя озера цвет

Там на озере Бохинь
Звенят бубенцы
На шеях грустных коров
В кофейне на берегу
Слышен форели плеск

Там на тропе заросшей
Шуршали мои шаги
Остались мои шаги
Не смолкнут мои шаги…

Летний вечер (фуга)

Вот я иду такая бабушка и в сумке у меня книжка: “Александрийский квартет”.
Сейчас я нажму синюю кнопку  на калитке садика и дверь откроется.

Мои четыре года сидят на стульчике по-турецки с  радостным и отсутствующим видом. Увидев меня, моя девочка встает  и,  танцуя, продвигает стульчик на место. Мы идём задом наперед  за ее сестрой.

«Ты опять забыла на каком это этаже?» — с надеждой спрашивает она.

«Конечно» — вру я — «Бабушки всегда все забывают».

«На третьем!»  — с гордостью кричит она – «Только мамы и папы все помнят!»
Потом мы не можем войти в подъезд, потому что не знаем код.

«Позвони папе» —  кричит она — «Папа и мама знают все!»

Я звоню папе, который тоже не знает. В конце концов, нам изнутри открывает какой-то мужчина.

Мои шесть лет встречают нас с энтузиазмом. У неё большие планы: сначала  мороженое,  потом  магазин с наклейками. Но магазин далеко, а ранец тяжёлый.

На детской площадке вьюга из жёлтых цветов акаций. Мои ненаглядные сидят с мороженым на маленькой карусели.
Ранцы – большой и маленький стоят у моей скамейки.
Птица с желтым клювом отрывает веточку и летит к невидимому гнезду. Ветер закручивает жёлтые спирали из падающих цветков.

Продолжение

Зачем

Живя на свете каждый день
Ты видишь только
Часть картины,

Совсем не прямо,
Только в зеркалах,
Не в зеркалах самих,
А в их осколках,
Ещё и под углом угла.

К тому же зеркала цветные:
Не разобрать,
Где сон,
Где мысль,
Где явь,
Где ветер встречный слов чужих,
Где сам себя ты видишь в отражении
Продолжение

К себе

Не такая уж доблесть
Замечать
Убожество  мысли
Ловить на слове
Призывать к порядку
Принимать как должное

Сетовать, что чья-то жизнь
Желеобразна
Бессмысленна
Движется вспять
(Хоть это и правда) Продолжение

Медитация

Жаркий день, пляж, шум голосов, шум волн, жара, ветер, расслабленность. Я засыпаю, слышны крики и волны. Блеск воды, дыхание дня и моря, вода прозрачная под ней песок, если зайти чуть глубже, виден водопад. Меня гипнотизирует небо. Сейчас я приду в номер, приму душ и лягу спать, а через полчаса проснусь и мы пойдем в город и будем пить там чай и удивляться на то, как в лучах заката светится старый порт. Красота как внезапная прекрасная музыка — она заставляет замереть и удивиться, как остальные ее не слышат. Слышат-слышат, только относятся без почтения. Вот мы фотографируемся у баржи, которая вся в оранжевом свете. Потом возвращаемся, и еще успеваем взлететь в умирающем, драгоценном, блестящем закате над морем, чтоб уже не вернуться.

Сон

Девочка в белой шубке ведет меня за собой к своим друзьям. За поворотом я вижу открываюшийся прекрасный вид на долину и горы. Туда ведет полуразрушенный мост. Под этим мостом собрались ее друзья. Я испытываю всегдашнее беспокойство, которое у меня бывает, когда я должна присматривать за детьми. Эти беспокойство связано с тем, что мои внешние впечатления не дают мне сосредоточиться на действиях ребенка и я могу не заметить какую-то грозящую ему опасность, ибо я знаю, что у меня нет множества параллельных вниманий.
Девочка в белой шубке играет с командой довольно шумных мальчишек, а вокруг — невиданная красота. Эта красота непрерывно входит в меня.
Вдруг приходит отец девочки с еще одним ребенком и ведет нас всех в новое место, расположенное за оградой. Продолжение

***

Что-то случилось? — спросила я
Да — ответил он.
И все. Автобус тронулся
Радио транслировало
Подневольное пенье
Как будто монахини или
Северокорейский хор

Замечая глазом
Грандиозную красоту этих вечерних часов
Записываю строки бессилия
И  беспомощности
В свою жизнь…

garua

Экспансия

С тех пор как я на свободе
Я  распространяюсь по земле как облако или туман
Стремительным потоком.
Эти  пространства
Уже были предвидены мною в детстве
В хрустальной  корке ранней весны
В тишине жаркого полдня
В ярости заката за кухонной занавеской

Поэтому каждый раз я бегу стремглав
В ожидании неминуемого узнавания
И вздыхаю с облегчением:
Oни совсем такие —
Ничуть не менее прекрасны, а даже более…

Что есть светлое будущее?
Это всего лишь
Предвкушение того,
Что я испытаю тогда …

strast

Возможная музыка Тель-Авива

kikar

Огромная круглая площадь а над нею чёрные облака.
Вдали светят витрины и видно неслышное движение множества тёмных фигур.
Проходит знаменитый артист с зонтиком. Он притворяется неживым, чтоб его не узнали.  
Под ухом за изгородью громко возятся собаки, их престранные хозяева застыли, сидя на чем попало.
Моя маленькая улыбчивая девочка в который раз преодолевает маленькую травяную горку.
Оранжевое солнце вдруг вспыхивает по всему периметру в последних этажах.

Продолжение

Где нет свободы

cvob

Легко чувствовать свободу в мире, где нет свободы.

Свобода в несвободе эротична, можно спрятаться от всех в интимный мир, где у тебя есть секрет: некая избушка на опушке, в которой тебя встречают иные глаза, понимающие тоже самое.  Вокруг пасмурно и темно, а в избушке — настольная лампа и крепкий чай и черный хлеб с яблочным повидлом, избушка стоит недалеко от гигантского оврага,  на дне которого течет речка. Я появляюсь там после работы не каждый день, но там меня всегда ждут.

Продолжение

Детство. Лето

Когда долго идешь по дороге, возникает ритм. Ритм шагов. Сиртаки. Сиртаки завораживает, приводит в порядок. Сиртаки на берегу синего моря. Люди, забывшие кто они, медленно двигаются в такт музыке. Море мирно плещет у ног.  Небеса светлы, все движется  к закату, к просветлению перед угасанием. Небеса светлы, ничто не нарушает покоя. Мерно плещутся волны, но их не слышно — только мерная музыка. Потом темнеет, но и  тогда мерно плещет море. У моря темно, можно тихо двигаться на дачу, там бабушка уже приготовила чай и творог с вареньем, но главное — она сидит там сама и лампочка горит над столом и вокруг нее как бешеные мечутся мотыльки, она меня ждет, то есть она ждет всех нас, вернувшихся с моря, и Вовку и Муню и Марика,  и девочку Иру. Мы возвращаемся через темноту аллейки и не боимся собак. Ночью в траве сидят насекомые и немножко боязно ходить в густой траве, но там у кухни стоит стол,  над ним лампа и у лампы в раскладном кресле сидит бабушка. И в этом весь смысл.

Продолжение

Попытка самогипноза

Сейчас, когда на дне моей души все ещё плещется  и блестит венецианская вода создавая ритм, в котором жизнь приносит счастье, я придумываю, как переполнить себя этими  отблесками и покачиванием и воздухом и солнцем так, чтобы больше ничего не поместилось.

Продолжение

В этот день

В этот день

все свободно текло —

автобусы

мысли

дела

и только интернет зудел как всегда,

как будто его кто обидел

И когда на остановке

появились наши печальные тени

Все началось, зазвучало:

 

Сначала голые ветки

сыграли несколько фортепьянных пассажей

Потом, как водится, вступили скрипки чередой цветочных ароматов

Затем бухнули литавры — тяжело плюхнулась туша кота,

Потом  запах восточных приправ принес плотскую плоскость

 

Но мир, горящий закатным светом, свел все инструменты вровень

И  наступила темнота. И стало ясно,

что ничего нет, кроме музыки
muzika