Алейд, голландка, студентка Амстердамского университета по специальности «русский язык», проходящая курс усовершенствования в МГУ, в конце восьмидесятых дружила с нашей отказной компанией, ибо в те годы только отказники соглашались дружить с иностранными гражданами.

Она была очень высокая и худая, не сильно женственная, но очень интеллигентная и приятная. Мы часто проводили время вместе и однажды поехали в отдаленное место по Москве-реке и с трудом оттуда выбрались на каком-то круизном судне.

Cтойко перенося проживание в Москве, она жаловалась только на плохой запах в гастрономах и нелогичность рекламы Аэрофлота при том, что билетов нельзя было достать. Лет через 20, когда мы встретились В Неймегене, она сказала: «Меня от вас (отказников) отличало то, что я всё-таки периодически попадала в нормальный мир.»

Муж ее, сподвигнувший юную Алейд на изучение русского языка, работал на радио. Он был старше неё лет на 15 и, по ее рассказам, был незаурядной личностью. Когда она показала мне его фотографию, я испытала потрясение. Это было лицо совершенно счастливого человека, живущего в полном согласии с собой. Таких лиц я раньше не видела, как и не видела еще «свободного мира».

Видно было, что он стоит на сильном ветру. «Да»-сказало она — «Он очень любит это место в Шотландии, где дует сильный ветер. Он купил себе там дом и уезжает туда, когда ему надо о чем-то подумать. Однажды, когда я поехала с ним, я звонила своему стоматологу из телефона-автомата, стоявшего почти под углом 60 градусов. И что интересно, дозвонилась.»

Неделю назад Львенок, абсолютно равнодушный к спортивным достижениям вдруг научился кататься на велосипеде.

— Папа- сказал он, вернувшись домой. — Я ведь теперь могу развозить WOLT. И расхохотался.

— Бабушка-сказал он вчера. Я хочу, чтобы всегда, когда я катаюсь на велосипеде, ты была со мной. Ты — часть волшебства и даешь направление.

Да, эти дни в его жизни, когда вся семья радуется тому что он умеет то, чего раньше не умел, кажутся ему волшебством.

Но сам он не часть, а всё волшебство моей жизни

Выбрав сидение в вагоне, я услышала приветливый голос –может ты хочешь сесть по ходу поезда? Тогда садись рядом со мной.

Я села, а он пошел спрашивать у людей, как ему пересесть с этого поезда, чтобы попасть в Натанию. Вернулся и говорит –вроде на следующей надо выйти, но если даже и не так, я ведь никуда не тороплюсь. Я пенсионер и сестра моя никуда от меня не денется, даже если опоздаю.

Счастливая улыбка не сходила с его лица. Поговорили про бесплатный проезд и как это здорово, что нам не надо думать о билетах. По ходу выяснилось, что он за 30 лет заслужил пенсию, вроде не очень большую.

Солнце светит ярко

По лесу я иду

Мне совсем не жарко

Корову я веду

В 17 лет у меня не было никакого представления о том, какое впечатление производят, скажем, мои коленки, на некоторых ровесников противоположного пола, особенно тех, к которым у меня не было сил относиться серьезно.

Один такой парень из нашей группы, который в отличие от других относился к жизни просто, и как он сам говорил, поступил в вуз только потому, что «внезапно увлекся физикой» все время упорно смотрел на мои коленки.

Каким-то чудом его не выгнали на первом курсе, а дальше он приспособился.

Он был автором бессмертного стихотворения, приведенного в начале.

Однажды он мне рассказал, что опоздал на лекцию потому, что хотел поехать именно в новеньком вагоне метро, которые тогда только появились. Это был признак чего-то живого и мне это понравилось.

Тогда, давно, в Ницце, она все время боялась заболеть.

Сначала их поселили в гостинице первого ряда на знаменитой Английской набережной, на которой через много лет был совершен теракт от имени «Исламского государства», сгубивший и искалечивший массу людей.

Эта неуютная гостиница была зарезервирована университетом, номера были насквозь прокурены, а кровать почему-то находилась в бельэтаже номера, где была страшная духота.

В Старом городе их попробовали обсчитать в ресторане, неудачно для официанта, муж почему-то не мог найти ни одной урны для мусора и страшно разозлился. В общем, налицо был «эффект первого дня», кончающийся всегда чуть ли не ссорой.

Но пришло утро, и он пошел на симпозиум, она же обещала прийти к нему, чтобы вместе пообедать.

Она вышла из гостиницы в сторону Старого города и через короткое время почувствовала себя непривычно счастливой.

Вокруг была красота. Здания Belle Époque прекрасной эпохи , некоторые  — красивее природы, с башенками по бокам крыши, поднимающими здания ввысь, море, французская речь.

Она открыла, что, когда душе не надо преодолевать уродство, она, душа, просто находится в другом агрегатном состоянии.

Давай останемся здесь до полета – сказал он мне.

Я и не подумала возражать.

Утром предыдущего дня мы выехали на поезде — в сторону Амстердама и в никуда — из этого ужасного Брюсселя, где у него была конференция.

До вылета из Амстердама оставалось 4 дня и у нас не было определенных планов.

На вокзале я увидела автобус в Волендам. Я вспомнила картинку в книге о Голландии с изображением гавани. И мы сели в автобус.

Вот так мы здесь и оказались и теперь есть, что вспомнить.

— Я уже три часа чувствую себя Раскольниковым — сказал мой друг Сашка, когда я вошла в полутемную комнату, которую снимала в центре Москвы.

Эта комната не запиралась нарочно, чтобы соседка, интересующаяся моей жизнью, не утруждалась скрывать следы своей шпионской деятельности.

Это было невеселое время. После института, который я закончила так и не поняв, зачем, я была распределена в конструкторское бюро, находящееся в двух часах езды от моего дома в Подмосковье.

Автобус–электричка-метро и троллейбус в окружении зомби утренней Москвы, затем 8 часов пребывания в неведении, зачем я здесь нахожусь, и все это за воротами проходной. А потом обратно 2 часа домой. Поспать — и в 6 утра опять отправиться в путь.

За день до прошлого Песаха я узнала что мой любимый человек, мой дядя Вовка, живущий в Дрездене, госпитализирован, как это уже было понятно, в свою последнюю больницу

— Когда ты приедешь?-спросил он меня очень родным голосом по телефону.

— Завтра – конечно сказала я.

Вы летали когда-нибудь в седер Песах? Самолет опоздал на 3 часа, что сделало невозможным мое передвижение из Праги в Дрезден — все последние поезда и автобусы уехали. И вот я стою одна на морозной улице в 8 часов вечера, а следующий автобус в 6 утра.

«Факты — это следы на песке существа, обладающего крыльями. Но вот следы ног кончаются, по обеим сторонам этих последних следов на песке виднеются удары маховых перьев крылатого существа, и дальнейшее преследование его по следам на земле невозможно. » — писал Пришвин о книге воспоминаний своей возлюбленной.

Есть такие люди, что никакие фотографии никакое описание их заслуг не содержит о них ничего существенного.

Приехав в 1988 из еще не рухнувшего СССР я было шокирована разнообразием жизни. Первомайские демонстрации в Хайфе…

На моем заводе некоторые считали, что Горбачев предал Восточную Европу, начав перестройку.

Особенно горячился человек маленького роста, который ездил по территории завода в большом грузовике. Он не был виден из за руля и всем казалось что машина едет сама.

Ещё приходил библиотекарь на пенсии. Он приходил в смокинге и все время повторял что евреи не заслуживают звания людей. Вот немцы -да. Этот человек чудом пережил концлагерь. Говорили, что в прошлом он приходил и показывал, какие царапины оставляют на нем продажные женщины, доведенные им до последней степени страсти. Скоро он умер и у него остались кошки и никому не нужный дом.

Ничего оригинального в моей жизни нет. Как и каждый, у кого исчез из жизни человек, в присутствии которого все атомы его души становились на место, я не решаюсь надолго уходить из дома, чтобы там, где мы гуляли вдвоем, пешком или на инвалидном кресле, не провалиться в воспоминание, а потом долго страдать от боли, которая сводит с ума.

На Эльбе цветет черемуха. Впасть бы в беспечность Но я здесь потому что мой любимый человек, мой дядя Вовка, доживает последние дни.
Медсестра в больнице — не в силах объяснить мне это по немецки, (на котором я знаю только слово «нихт»), осенила себя крестом.

Примерно полчаса самолет «ехал по кочкам», наткнувшись на непогоду в районе Турции. Многочисленные дети плакали, меня сильно укачивало. Но скоро в окнах появился яркий свет родного берега и под аплодисменты пассажиров самолет Исраэйр наконец приземлился в чистом поле. Примерно полчаса автобус стоял, поджидая, пока многодетные семьи и веселые молодые люди с тюками не выгрузятся из самолета. Была уже ночь. Народ смеялся и не проявлял ни малейших признаков нетерпения. В самолет вошли уборщики с пылесосами и вышли пилоты. И вдруг в автобусе кто то закричал -«ура нашим летчикам». И все захлопали.

Сюрреализм – имя нашей жизни. Как мы умудряемся сохранить интегральное поведение, для меня загадка. Одна знакомая рассказывала мне, как после объявления по радио о взрыве автобуса с сорока погибшими пассажирами, среди которых большая половина была дети, вдруг прозвучала веселая реклама какого-то полезного электроприбора. Она рассказывала, что инстинктивно бросилась на кровать и закрыла голову подушкой.

В пятницу два врача сказали мне- каждый по отдельности — чтоб я не питала надежд. Не в силах прийти из больницы домой, чтобы не увидеть его пустую комнату, я пошла спать к детям. Внук попросил меня дать логическое объяснение, почему я ночую у них, но в общем обрадовался Старшая внучка легла рядом со мной и держала за руку.

В первый четверг февраля 2011 мы оказались в Риме. Ну знаете как это бывает — вдруг становится невмоготу от работы, которая наваливается крайне бесчеловечно и бессмысленно.

В четверг ночью мы поселились в маленькой и очень современной гостинице в районе площади Испании, с пультом управления в спинке большой удобной кровати.

В 1992 году я странным образом посетила город, из которого уехала в Израиль. Тогда уезжали безвозвратно и возможность обнаружить себя опять в городе, оставленном навсегда, была неочевидной. В знаменитой Мхатовской постановке «Синей птицы» есть сцена, как дети посещают дедушку и бабушку а также умерших сестер и братьев в потустороннем мире. Все это происходит за густой марлевой занавесью и поэтому не кажется настоящим. Все, что произошло в этот день, было как две капли воды похоже на эту сцену. К тому же в воздухе стоял белесый дым из- за гигантских летних пожаров на торфяниках, которые никто не тушил.

В поликлинике сирена из моего телефона подняла всеобщую панику. Врачи повыскакивали из кабинетов, больные побежали искать бомбоубежище. Ракета летела на Бээр-Шеву, но чтобы прекратить сирену мне пришлось выключить телефон совсем, крича при этом что тревога есть, но она не наша. Нет телефона, нет информации. Я перестала смотреть, что происходит в Лоде и немного отвлеклась от мыслей о семье забитого вчера насмерть арабской толпой в Акко 37-летнего учителя, отца 4 детей.

Один из корреспондентов 20-го канала, его друг, также живущий в Акко, прервал свой репортаж в ночных новостях со странным звуком, вырывающимся вместо речи.

Облака сиреневых цветов, вид которых усиливает небесный свет и цвет, понесли наши ноги совсем не на автобус, а в Раананский парк, абсолютно пустой. На первой же скамейке я жестоко расправилась с аппликацией, предупреждаюшей об обстрелах, и вышла в другое измерение.

Жизнь это музыка. Угрожающая, тоскливая и прекрасная.

Недавно мне пришлось двинуться в путешествие в соседний город к моему зубному врачу.

Мы не виделись много времени и вышло мне рассказать ему про то, что у меня наконец завелось пианино с замечательным голосом и — о чудо — я, давно забывшая что это такое, опять стала на нем играть и гораздо лучше чем прежде, чем, когда меня лет 50 назад считали местным вундеркиндом.

КАРАНТИН

На улице мокро и радостно. Пахнет дождем и потому болтовня с подругой по телефону такая праздничная. От дождя, запаха, свежего ветра и шевелящейся листвы ликует душа.Так бы и жить каждый день, глядя в сизое небо, радуясь ему.

Какой сегодня день карантина? Какой сегодня вообще день?

Облезлый трамвай, приобретённый городом Одесса в дни моей юности, медленно двигался, дребезжа, по дороге из Аркадии на Привоз. Было пасмурно. Одесса в окне была, в общем-то, жива и здорова, и вполне похожа на себя. Мы долго ехали вдоль Ботанического сада, в котором я так никогда и не побывала. Потом начался город. Мне не хотелось, чтобы эта поездка кончалась.

Мне бы вообще хотелось, чтобы жизнь была как эта поездка — протяжённая и задумчивая. Пусть и в облезлом трамвае. Но там, где я теперь живу, это невозможно вообще.

Если правда, что метафизическое зрение — это пейзаж, то место, где находилась семья моего отца представлялась мне пустыней. Мать сбежала от от него из Сибири, когда мне было пять лет, и мне бы хватило и своих воспоминаний об этом аде, но жизнь превзошла любые фантазии, когда отец начал писать на нас доносы в КГБ, испугавшись, что его не простят за то, что мы собрались в Израиль. Он умер уже давно и муж моей сестры читает по нему кадиш, но я думаю, что он, считавший религиозных евреев пройдохами, от злости переворачивается в гробу.

Продолжение

Крыльцо нашего дома было расчерчено под «классики» ложбинками между цементных плиток. Весной крыльцо оттаивало первым и сердце захватывало от радости, что прямо сейчас можно переобуться в туфельки и начать прыгать. В моей памяти это место всегда освещено солнцем, а наша комната в коммуналке темновата и в ней стоит рояль. Рояль привезен специально для меня. Продолжение

У меня был друг. Возможно самый лучший на свете. Он испарился, исчез, —  два года назад. Сначала он умер мучительной смертью, которой теперь не умирают, потом его сожгли, потому что он так хотел. Он просил развеять пепел над морем, на берегу которого он жил, и никогда его не вспоминать.
Я считаю это невыносимо диким сюжетом.

Мы жили в часе езды друг от друга всего полтора года, остальную жизнь нам пришлось провести на разных континентах. После этого мы виделись считанное количество раз.

Продолжение

Однажды в командировке в магазине продавалось только грузинское вино «Изабелла», воздушная кукуруза и больше ничего. Они пили вино почти до утра. Опьянения не было, но она запомнила, что 5 или 6 часов пронеслись, как одно мгновение. Потом они зачем-то оказались в одной постели. Так называемые отношения совершились как будто через стекло, и пасмурным утром у обоих было ощущение какого-то сквозняка.

Продолжение

Абонементы на молодых советских пианистов в Москве в пору моей юности были — что подписка на регулярное посещение публичных чтений газеты «Правда».  Ни звука небесного, ни свободы души. Правда все они были хорошо дрессированные. Одна высокопоставленная училка из Центральной МузШколы,  мне так и сказала: «Нам нужен правильно выученный текст и техника. А душу мы сами вкладываем.»

Но ведь это, как сказал Ежи Лец о свободе, невозможно симулировать. Продолжение

Было неторопливое утро и мне позвонила подруга. Она призналась, что приготовилась умирать. Я ей призналась в том же. Мы удивились, что думаем в унисон. Потом она вернулась к работе. А мы решили навестить друзей.

Вагоны поезда были пусты. На пересадке кто-то прекрасно играл Бетховена. Из поезда пришли на остановку,  с которой улица выглядела как пустая сцена. Мальчишки промчались на велосипедах и исчезли вдали. Все тихо цвело. Летели облака.

Продолжение

Обстоятельства на этот раз такие — счастливое солнце в высоком небе, небрежно-легкие облака, невероятная для этого сезона прохлада,  свободный день, поезд. Продолжение

Потерянность просто витала в воздухе. Бывает что свет подчеркивает кривизну, грязь и уродство и этот день был именно таким. Но самое плохое было — попасть именно эту улицу, где серые облезлые дома, грохот строительства посреди шоссе, запутанные в бесконечных заборах тротуары не давали орентироваться в пространстве. Автобусная остановка была перенесена и я с трудом нашла нужную улицу.
Мир выглядел устрашающим. Будь моя воля, я бы никогда не посещала этот район. Он напоминал политическое устройство нашей страны: нечто — неправдоподобно отставшее от времени и цивилизации. Продолжение

Бывают такие весенние вечера, что воздух свеж и запахи обострены, и все они окрыляют — духи той женщины,что переходит дорогу, цветущее апельсиновое дерево, запахи из дверей открытых магазинов, жареная колбаса из окна соседнего дома. Все плавает в вечернем свете и он тоже как будто превращается в запах.
Когда этот вечер начинается, что-то красное видишь в верхних окнах домов и наконец догадываешься,что это закатное солнце светит мощным последним лучом. Потом все уютнее светятся желтым и оранжевым окна открытых магазинчиков, кафе и парикмахерских, воздух становится темно-синим, знакомое чуть-чуть незнакомым, усталые продавцы и водители автобусов тоже впадают в сомнамбулизм и перестают тебя понимать, то ли в них, то ли в тебе видно инопланетное, поэтому, приняв твою карточку они несколько раз проверяют, как тебя зовут, и наконец таким незнакомцем самому себе входишь в дверь своей квартиры. Продолжение

Он шел по дороге до изнеможения; изнемогал же Вощев скоро, как только его душа вспоминала, что истину она перестала знать.
А. Платонов «Котлован»

Пять лет своей юности я провела в московском «стальном» институте, несколько громадных зданий которого обретались, да и сейчас стоят  в устье Ленинского проспекта. Все начиналось утром, на выходе из метро на площадь, лишенную игры света и будто бы нарисованную на картоне. Это был выход в непрестанный скрежет транспортной развязки,  в потоки идущих навстречу людей, лица которых всегда были желтые  и неживые и повергали меня в ужас — мне казалось, что если я хоть немного выгляну из себя наружу, то сразу же окаменею.

Само пребывание в этом громадном учебном заведении, где проявление индивидуальности было просто неуместным, как если бы какой-нибудь воробушек задумал чирикать возле прокатного стана, было нелегким испытанием. Выстроенный по-идиотски иерархически, этот образцово- показательный ВУЗ стальной глыбой лежал на наших душах, и если на всем тогда стоял мертвящий отпечаток эпохи, то это заведение было уже почти неправдоподобным.

Я помню что это был  белый день. Фоном его было молчание, хотя обычно, если у дня есть свет и если идешь по своим делам, а в небе  какой-нибудь грандиозный закат, то идешь как-бы под  негромкую музыку, которую тем не менее слышно, даже когда, скажем, грохочет транспортная развязка.

Но  этот день был белый, как лист бумаги и какой то абсолютно безмолвный. Было воскресенье, на улице лежал снег, свет проходил через побеленное больничное окно  и, поднявшись в первый раз после того, как сегодня утром я родила сына, я увидела свое лицо в зеркале душевой. Эта женщина была  мне незнакома. Она  была абсолютно отрешенной и совершенно спокойной, и при этом очень молодой  и красивой, а я такой никогда не была.

Продолжение

Автобус встал. Прямо из открытой в темноту двери меня смыло волной весеннего запаха.

Эта волна понесла  по улицам, которые за последние пару дней превратились в совершенно незнакомый длинный сад, протягивающий ко мне цветущие ветви.

В клубе, куда я пришла за внучкой, стоял мягкий белый диван, и, сев на него, я увидела маленькую кухню с закипающим чайником. Окно было открыто и занавеска покачивалась, впуская с улицы темноту и свежий весенний воздух.

Из библиотеки слышались голоса детей, почему-то не нарушавшие тишину. На другом таком же диване сидела молодая мама и тоже ждала, когда у ребенка кончатся занятия.

Потом человек в мотоциклетном шлеме открыл ключом дверь и вошел в свой кабинет. Опять воцарилась тишина.

Эта тишина и запах цветущих деревьев, качание занавески и детские голоса околдовывали прямо как захватывающий  спектакль — я чувствовала, что  могу сидеть здесь вечно.

В кабинет вошел парень с проводами и человек в шлеме начал упражняться в произнесении русских матерных слов с сильным акцентом. Парень послушал и безмятежно вышел из кабинета…

И вдруг такой же волной нахлынуло чувство, что пришло возвращение…

Продолжение

В тени большого дома мужской телеголос говорил по-русски про «травмы несовместимые с жизнью». Голос попадал в краешек синего неба. Так начинался новый день в стране под названием «Хорошая погода», когда можно сесть на любой автобус и сойти на остановке, которая приглянется из окна. А дальше — как пойдет.

На автостанции чистенькая и опрятная бомжиха звонким голосом беседовала с водителем о шансах какой-то партии в назревающих выборах. Обычно она читала газету, сидя на скамейке или покачивалась, стоя рядом с ней, иногда пила кофе, который приносили ей собеседники. На ее скамейке скапливались горы газет, и кто-то периодически их выбрасывал. Я слышала ее грамотную речь и удивлялась здравому мышлению.

Водитель вежливо попрощался и завел автобус. «У нее муж — итальянский дизайнер, — сказал водителю толстый человек, занимающий два сидения, — и ей 54 года».  «Она выглядит сохранной» — сказал водитель. «54  — еще не старость» — сказал толстяк.

Продолжение

Я купила сникерc и приготовила чай.

За окном поезда мелькала  жёлтая осень и дождь хлестал по окнам, оставляя острые горизонтальные следы. Настроение у меня было, мягко говоря, ужасное.

Несколько предыдущих дней подключили меня к миру, от которого я отвыкла, и душа требовала утешения. К сожалению, этот мир был мне понятен и, мне кажется, начисто лишен смысла. Утешения не от кого было ждать. Продолжение

Ехать на автобусе, жить — просто на земном шаре, без контекста, без смысла.  Это  берег моря. Ну и что что Средиземного. Выйти на дощатый облезлый балкон, куда дышит немытым холодильником черный ход супермаркета. Взглянуть  с него невзначай на ликующее море между яхтами.   Даже не ахнуть. Это просто рутина для таких как мы.  Это — всего один автобус и ты здесь.  Потом сидеть на берегу в полном счастье и быть застуканной пожилым дядькой присевшим рядом переодеться. Извини, что помешал, скажет он. Нет, что вы, — скажешь ты. И он посмотрит — мол не ври — конечно помешал.  Смотреть как зависают  неподвижно  паруса. Потом разглядывать  свою разглаженную и расправленную жизнь   на уходящих вниз блестящих плитках мостовой. И еще разгладить ее по этим плиткам. И увидеть что это хорошо. Любоваться многоэтажками,  раскрытыми в свет, вбирающими море.  Потом вдруг заметить знакомый с детства сад, перенесенный сюда из подмосковного детства  точно так же стоящим солнцем.  И еще сонм поворотов и улочек оттуда же, оставленных на «сладкое», на будущее,  на следующий раз. Тогда я сойду у статуи человека, на шее которого сидит ребенок — он с обеих сторон  со спины. Следующая остановка — рай и для этого даже не надо умирать. Я приеду после дождичка в четверг. Я не шучу — в четверг наконец обещали дождь.