Алейд, голландка, студентка Амстердамского университета по специальности «русский язык», проходящая курс усовершенствования в МГУ, в конце восьмидесятых дружила с нашей отказной компанией, ибо в те годы только отказники соглашались дружить с иностранными гражданами.

Она была очень высокая и худая, не сильно женственная, но очень интеллигентная и приятная. Мы часто проводили время вместе и однажды поехали в отдаленное место по Москве-реке и с трудом оттуда выбрались на каком-то круизном судне.

Cтойко перенося проживание в Москве, она жаловалась только на плохой запах в гастрономах и нелогичность рекламы Аэрофлота при том, что билетов нельзя было достать. Лет через 20, когда мы встретились В Неймегене, она сказала: «Меня от вас (отказников) отличало то, что я всё-таки периодически попадала в нормальный мир.»

Я — говорит Львенок, такой общий отец. И все люди -умные , красивые, дебилы, уроды и идиоты — мои дети. И я хочу, чтобы каждый жил, как хочет в своей жизни, и чтобы ему было хорошо.

— Но только дебилы могут такого натворить, что это никак не исправишь, и могут умереть совсем посторонние люди, которых не воскресишь.

-Бабушка, Вот опять ты со мной споришь. Не будет дебилов не будет и умных. Вот так все и проиcходит.

Чувствую, что я своими банальностями испортила ему возвышенное философское настроение

Войдя в вагон и усевшись на свободное сидение, я услышала приветливый голос – «Может ты хочешь сесть по ходу поезда? Тогда садись рядом со мной.»

Я села, а он пошел спрашивать у людей, как ему пересесть с этого поезда, чтобы попасть в Натанию. Вернулся и говорит – вроде на следующей надо выйти, но если даже и не так, я ведь никуда не тороплюсь. Я пенсионер и сестра моя никуда от меня не денется, даже если опоздаю.

Счастливая улыбка не сходила с его лица. Поговорили про бесплатный проезд для пенсионеров и про то, как это здорово, что нам не надо думать о билетах. По ходу выяснилось, что он за 30 лет заслужил пенсию, вроде не очень большую.

Солнце светит ярко

По лесу я иду

Мне совсем не жарко

Корову я веду

В 17 лет у меня не было никакого представления о том, какое впечатление производят, скажем, мои коленки, на некоторых ровесников противоположного пола, особенно тех, к которым у меня не было сил относиться серьезно.

Один такой парень из нашей группы, который в отличие от других относился к жизни просто, и как он сам говорил, поступил в вуз только потому, что «внезапно увлекся физикой» все время упорно смотрел на мои коленки.

Каким-то чудом его не выгнали на первом курсе, а дальше он приспособился.

Он был автором бессмертного стихотворения, приведенного в начале.

Однажды он мне рассказал, что опоздал на лекцию потому, что хотел поехать именно в новеньком вагоне метро, которые тогда только появились. Это был признак чего-то живого и мне это понравилось.

Тогда, давно, в Ницце, она все время боялась заболеть.

Сначала их поселили в гостинице первого ряда на знаменитой Английской набережной, на которой через много лет был совершен теракт от имени «Исламского государства», сгубивший и искалечивший массу людей.

Эта неуютная гостиница была зарезервирована университетом, номера были насквозь прокурены, а кровать почему-то находилась в бельэтаже номера, где была страшная духота.

В Старом городе их попробовали обсчитать в ресторане, неудачно для официанта, муж почему-то не мог найти ни одной урны для мусора и страшно разозлился. В общем, налицо был «эффект первого дня», кончающийся всегда чуть ли не ссорой.

Но пришло утро, и он пошел на симпозиум, она же обещала прийти к нему, чтобы вместе пообедать.

Она вышла из гостиницы в сторону Старого города и через короткое время почувствовала себя непривычно счастливой.

Вокруг была красота. Здания Belle Époque прекрасной эпохи , некоторые  — красивее природы, с башенками по бокам крыши, поднимающими здания ввысь, море, французская речь.

Она открыла, что, когда душе не надо преодолевать уродство, она, душа, просто находится в другом агрегатном состоянии.

Давай останемся здесь до полета – сказал он мне.

Я и не подумала возражать.

Утром предыдущего дня мы выехали на поезде — в сторону Амстердама и в никуда — из этого ужасного Брюсселя, где у него была конференция.

До вылета из Амстердама оставалось 4 дня и у нас не было определенных планов.

На вокзале я увидела автобус в Волендам. Я вспомнила картинку в книге о Голландии с изображением гавани. И мы сели в автобус.

Вот так мы здесь и оказались и теперь есть, что вспомнить.

— Я уже три часа чувствую себя Раскольниковым — сказал мой друг Сашка, когда я вошла в полутемную комнату, которую снимала в центре Москвы.

Комната не запиралась нарочно, чтобы соседка, интересующаяся моей жизнью, не утруждалась скрывать следы своей шпионской деятельности.

Это было невеселое время. После института, который я закончила так и не поняв, зачем, я была распределена в конструкторское бюро, находящееся в двух часах езды от моего дома в Подмосковье.

Автобус–электричка-метро и троллейбус в окружении зомби утренней Москвы, затем 8 часов пребывания в неведении, зачем я здесь нахожусь, и все это за воротами проходной. А потом обратно 2 часа домой. Поспать — и в 6 утра опять отправиться в путь.

За день до прошлого Песаха я узнала что мой любимый человек, мой дядя Вовка, живущий в Дрездене, госпитализирован, как это уже было понятно, в свою последнюю больницу

— Когда ты приедешь?-спросил он меня очень родным голосом по телефону.

— Завтра – конечно, сказала я.

Вы летали когда-нибудь в седер Песах? Самолет опоздал на 3 часа, что сделало невозможным мое передвижение из Праги в Дрезден — все последние поезда и автобусы уехали. И вот я стою одна на морозной улице в 8 часов вечера, а следующий автобус в 6 утра.

«Факты — это следы на песке существа, обладающего крыльями. Но вот следы ног кончаются, по обеим сторонам этих последних следов на песке виднеются удары маховых перьев крылатого существа, и дальнейшее преследование его по следам на земле невозможно. » — писал Пришвин о книге воспоминаний своей возлюбленной.

Есть такие люди, что никакие фотографии никакое описание их заслуг не содержит о них ничего существенного.

Приехав в 1988 из еще не рухнувшего СССР я было шокирована разнообразием жизни. Первомайские демонстрации в Хайфе…

На моем заводе некоторые считали, что Горбачев предал Восточную Европу, начав перестройку.

Особенно горячился человек маленького роста, который ездил по территории завода в большом грузовике. Он не был виден из за руля и всем казалось что машина едет сама.

Ещё приходил библиотекарь на пенсии. Он приходил в смокинге и все время повторял что евреи не заслуживают звания людей. Вот немцы -да. Этот человек чудом пережил концлагерь. Говорили, что в прошлом он приходил и показывал, какие царапины оставляют на нем продажные женщины, доведенные им до последней степени страсти. Скоро он умер и у него остались кошки и никому не нужный дом.

Ничего оригинального в моей жизни нет. Как и каждый, у кого исчез из жизни человек, в присутствии которого все атомы его души становились на место, я не решаюсь надолго уходить из дома, чтобы там, где мы гуляли вдвоем, пешком или на инвалидном кресле, не провалиться в воспоминание, а потом долго страдать от боли, которая сводит с ума.

На Эльбе цветет черемуха. Впасть бы в беспечность Но я здесь потому что мой любимый человек, мой дядя Вовка, доживает последние дни.
Медсестра в больнице — не в силах объяснить мне это по немецки, (на котором я знаю только слово «нихт»), осенила себя крестом.

Примерно полчаса самолет «ехал по кочкам», наткнувшись на непогоду в районе Турции. Многочисленные дети плакали, меня сильно укачивало. Но скоро в окнах появился яркий свет родного берега и под аплодисменты пассажиров самолет Исраэйр наконец приземлился в чистом поле. Примерно полчаса автобус стоял, поджидая, пока многодетные семьи и веселые молодые люди с тюками не выгрузятся из самолета. Была уже ночь. Народ смеялся и не проявлял ни малейших признаков нетерпения. В самолет вошли уборщики с пылесосами и вышли пилоты. И вдруг в автобусе кто то закричал -«ура нашим летчикам». И все захлопали.

Сюрреализм – имя нашей жизни. Как мы умудряемся сохранить здравомыслие, для меня загадка. Одна знакомая рассказывала мне, как после объявления по радио о взрыве автобуса с сорока погибшими пассажирами, среди которых большая половина была дети, вдруг прозвучала веселая реклама какого-то полезного электроприбора. Она инстинктивно бросилась на кровать и закрыла голову подушкой.

В пятницу два врача сказали мне- каждый по отдельности — чтоб я не питала надежд. Не в силах прийти из больницы домой, чтобы не увидеть его пустую комнату, я пошла спать к детям. Внук попросил меня дать логическое объяснение, почему я ночую у них, но в общем обрадовался Старшая внучка легла рядом со мной и держала за руку.

В первый четверг февраля 2011 мы оказались в Риме. Ну знаете как это бывает — вдруг становится невмоготу от работы, которая наваливается крайне бесчеловечно и бессмысленно.

В четверг ночью мы поселились в маленькой и очень современной гостинице в районе площади Испании, с пультом управления в спинке большой удобной кровати.

В 1992 году я странным образом посетила город, из которого уехала в Израиль. Тогда уезжали безвозвратно и возможность обнаружить себя опять в городе, оставленном навсегда, была неочевидной. В знаменитой Мхатовской постановке «Синей птицы» есть сцена, как дети посещают дедушку и бабушку а также умерших сестер и братьев в потустороннем мире. Все это происходит за густой марлевой занавесью и поэтому не кажется настоящим. Все, что произошло в этот день, было как две капли воды похоже на эту сцену. К тому же в воздухе стоял белесый дым из- за гигантских летних пожаров на торфяниках, которые никто не тушил.

В поликлинике сирена из моего телефона подняла всеобщую панику. Врачи повыскакивали из кабинетов, больные побежали искать бомбоубежище. Ракета летела на Бээр-Шеву, но чтобы прекратить сирену мне пришлось выключить телефон совсем, крича при этом что тревога есть, но она не наша. Нет телефона, нет информации. Я перестала смотреть, что происходит в Лоде и немного отвлеклась от мыслей о семье забитого вчера насмерть арабской толпой в Акко 37-летнего учителя, отца 4 детей.

Один из корреспондентов 20-го канала, его друг, также живущий в Акко, прервал свой репортаж в ночных новостях со странным звуком, вырывающимся вместо речи.

Облака сиреневых цветов, вид которых усиливает небесный свет и цвет, понесли наши ноги совсем не на автобус, а в Раананский парк, абсолютно пустой. На первой же скамейке я жестоко расправилась с аппликацией, предупреждаюшей об обстрелах, и вышла в другое измерение.

Жизнь это музыка. Угрожающая, тоскливая и прекрасная.

Недавно мне пришлось двинуться в путешествие в соседний город к моему зубному врачу.

Мы не виделись много времени и вышло мне рассказать ему про то, что у меня наконец завелось пианино с замечательным голосом и — о чудо — я, давно забывшая что это такое, опять стала на нем играть и гораздо лучше чем прежде, чем, когда меня лет 50 назад считали местным вундеркиндом.

КАРАНТИН

На улице мокро и радостно. Пахнет дождем и потому болтовня с подругой по телефону такая праздничная. От дождя, запаха, свежего ветра и шевелящейся листвы ликует душа.Так бы и жить каждый день, глядя в сизое небо, радуясь ему.

Какой сегодня день карантина? Какой сегодня вообще день?

Облезлый трамвай, приобретённый городом Одесса в дни моей юности, медленно двигался, дребезжа, по дороге из Аркадии на Привоз. Было пасмурно. Одесса в окне была, в общем-то, жива и здорова, и вполне похожа на себя. Мы долго ехали вдоль Ботанического сада, в котором я так никогда и не побывала. Потом начался город. Мне не хотелось, чтобы эта поездка кончалась.

Мне бы вообще хотелось, чтобы жизнь была как эта поездка — протяжённая и задумчивая. Пусть и в облезлом трамвае. Но там, где я теперь живу, это невозможно вообще.

Если правда, что метафизическое зрение — это пейзаж, то место, где находилась семья моего отца представлялась мне пустыней. Мать сбежала от от него из Сибири, когда мне было пять лет, и мне бы хватило и своих воспоминаний об этом аде, но жизнь превзошла любые фантазии, когда отец начал писать на нас доносы в КГБ, испугавшись, что его не простят за то, что мы собрались в Израиль. Он умер уже давно и муж моей сестры читает по нему кадиш, но я думаю, что он, считавший религиозных евреев пройдохами, от злости переворачивается в гробу.

Продолжение

Крыльцо нашего дома было расчерчено под «классики» ложбинками между цементных плиток. Весной крыльцо оттаивало первым и сердце захватывало от радости, что прямо сейчас можно переобуться в туфельки и начать прыгать. В моей памяти это место всегда освещено солнцем, а наша комната в коммуналке темновата и в ней стоит рояль. Рояль привезен специально для меня. Продолжение

У меня был друг. Возможно самый лучший на свете. Он испарился, исчез, —  два года назад. Сначала он умер мучительной смертью, которой теперь не умирают, потом его сожгли, потому что он так хотел. Он просил развеять пепел над морем, на берегу которого он жил, и никогда его не вспоминать.
Я считаю это невыносимо диким сюжетом.

Мы жили в часе езды друг от друга всего полтора года, остальную жизнь нам пришлось провести на разных континентах. После этого мы виделись считанное количество раз.

Продолжение

Однажды в командировке в магазине продавалось только грузинское вино «Изабелла», воздушная кукуруза и больше ничего. Они пили вино почти до утра. Опьянения не было, но она запомнила, что 5 или 6 часов пронеслись, как одно мгновение. Потом они зачем-то оказались в одной постели. Так называемые отношения совершились как будто через стекло, и пасмурным утром у обоих было ощущение какого-то сквозняка.

Продолжение

Абонементы на молодых советских пианистов в Москве в пору моей юности были — что подписка на регулярное посещение публичных чтений газеты «Правда».  Ни звука небесного, ни свободы души. Правда все они были хорошо дрессированные. Одна высокопоставленная училка из Центральной МузШколы,  мне так и сказала: «Нам нужен правильно выученный текст и техника. А душу мы сами вкладываем.»

Но ведь это, как сказал Ежи Лец о свободе, невозможно симулировать. Продолжение

Было неторопливое утро и мне позвонила подруга. Она призналась, что приготовилась умирать. Я ей призналась в том же. Мы удивились, что думаем в унисон. Потом она вернулась к работе. А мы решили навестить друзей.

Вагоны поезда были пусты. На пересадке кто-то прекрасно играл Бетховена. Из поезда пришли на остановку,  с которой улица выглядела как пустая сцена. Мальчишки промчались на велосипедах и исчезли вдали. Все тихо цвело. Летели облака.

Продолжение