Все подряд

30 лет свободы

Вот в таком составе с 90 доллларов в кармане, с кастрюлями и даже с веником мы  приземлилась в аэропорту Бен-Гурион 30 лет назад.

С тех пор, когда, впечатленная Зеевом Жаботинским, я заодно узнала, что есть страна, в которой я ни в чем ни виновата заранее, я не представляла своего будущего в России, и борьба за выезд (а таковая имела место)  была равна для меня борьбе за жизнь.
Утром следующего дня, проснувшись в гостинице трущобного района на хайфском Адаре, и выйдя на улицу, я впала в эйфорию: страна, на языке которой я не могу сказать ни одного слова, меня понимает, тут, кажется, живет свобода. Продолжение

Подверженность

Москва все время пытается вскрыть ту капсулу, в которой я живу много лет, не ведая печали, и наконец ей это удается.
 Ярославский вокзал. Дождь. Зал ожидания. Убогие старушки- подружки, беззубые узбеки без возраста , одинокие мужчины и женщины с грязными котомками. И я — одна из них. Безнадежное будущее, печальное прошлое, выживание,  мне кажется , что это все про меня…. В кафетерий входит бомж, стоит и воняет. Смотрит на витрину. и воняет так сильно, что две женщины выскакивают из магазина. Подходит  охранник и тихо просит выйти. Не смейте меня трогать — сильно кричит  бомж, но  — выходит и с лиц продавцов исчезает  ужас.
Долгое движение под дождем вдоль состава, в вагонах кромешная тьма, дождь усиливается, ветер вырывает зонтик. У вагона двое молодых людей, которых всем этим не проймешь, потому что они родились в 90-ых. В вагоне вспыхивает свет и румяная проводница проверяет билеты . В общем, спасена…

Бессмертная душа и молочный шоколад

Я купила сникерc и приготовила чай.

За окном поезда мелькала  жёлтая осень и дождь хлестал по окнам, оставляя острые горизонтальные следы. Настроение у меня было, мягко говоря, ужасное.

Несколько предыдущих дней подключили меня к миру, от которого я отвыкла, и душа требовала утешения. К сожалению, этот мир был мне понятен и, мне кажется, начисто лишен смысла. Утешения не от кого было ждать.

Чай со сникерсом вытащил меня из горестного оцепенения и я опять подумала о призрачности своего существования среди людей, которые не знают, куда идут и зачем живут, и поэтому контакт с  ними невозможен. Да, стоило мне впасть в уныние, я начинала ощущать себя призраком, который поменял ясный свет предыдущей жизни на нечто бесформенное  и не имеющее  системы координат.

Сникерс — это  очень вкусная конфета, и он разбудил во мне мою бессмертную душу,  я вспомнила, что она у меня есть и мне негоже реагировать на унылые мелочи, занимающие мысли моего спутника и всех вокруг. Я никогда не знала, что это настолько вкусная конфета, что с помощью нее ты так спокойно можешь выйти на контакт со своей бессмертной душой. Я  сразу вспомнила, сколь многое я могу рассказать, когда моя душа не скована этим мороком, и уснула с чувством, что ещё, возможно, не все потеряно.

А назавтра мне на помощь пришел небесный свет. Я услышала музыку неба и  праздника золотого увядания. Жизнь снова обрела координаты и поехала, как поезд, по золотому лучу, который не даёт сбиться с пути.

 

Линия жизни номер два

Даже если б я была ажурно-железной, я была бы рада, чтобы кто-то захотел быть стеклянной мною. Если б этот кто-то согласился быть стеклянной мною, его можно было бы невзначай разбить, при том что я бы оставалась металлической хоть и ажурной. И те, кто разбили, думали бы, что разбили меня и ушли бы спокойные домой. А мне бы достался весь их осенний свет и незаметное их глазу существование, к которому у них не было бы даже взгляда, не то что присутствия.

И вот тогда я бы поселилась в новой свежеотделанной квартире номер 21 на Сибирской 33. И жизнь потекла бы сначала. Холодная зима, горячие батареи, кисель из клюквы, свежая картошка в дворовом овощехранилище и никого из них. Вообще. На первом этаже Нана Закшевер, которая вместо мужа живёт с моей матерью, распаренной в душе. По утрам я их обеих вожу в детский сад, где им преподают английский. И они все время описывают штаны, потому что они не знают, что они девочки и пробуют писать как мальчики.

А я, взяв за лохматую лапу продавца книг, состоящего из одних бровей, гуляю по неизвестной улице и забываю их в детском саду на семь дней. В это время им снится много страшных снов, в одном из них они обе — семеро козлят, и к ним в стеклянный павильон стучится серый волк.

На выходные они водворяются на свой первый этаж, и туда вползают серые рассудительные дети и их растворимый в сером воздухе отец — их родственник. Таким образом они развлекаются в субботу и воскресение.

Продолжение

Bетер

Главное — настроить правильно свой бинокль: когда и яркость и контраст достигнуты, внутри возникает чувство благодарности за жизнь. В последний свободный день Песаха на море был шторм. Большие семьи — отцы в шляпах и штраймл, женщины в вуалетках поверх париков, целые семьи, говорящие на идиш, столпились в ожиданиии прогулочного кораблика под порывистым ветром герцлийской набережной. О эти взляды мальчиков с развевающими длинными пейсами, в которых — море, ветер, закат! О эти маленькие красотки, полные радости, позирующие мамам на фоне яхт! Холодный ветер, холодные краски заходящего солнца, корабли, прокладывающие свой путь внутри бассейна Герцлийской Марины — ведь море сильно штормит….

Мой дом поезд

Отправляясь в дальнюю дорогу, я обычно думаю о приюте на новом месте. Бездомность делает меня уязвимой. Перед любым путешествием мне нужно представлять, как будет устроено мое бытие там, где от того, куда я себя поместила, зависит буквально всё.

Продолжение

Борхес и платье цвета мусорного ящика

«А Крус, сражаясь в потемках (это его тело сражалось в потемках), начал прозревать. И понял, что одна судьба ничем не лучше другой, но каждый человек должен почитать то, что несет в себе. И что нашивки и форма только мешают и путают. Он понял, что его исконная участь — участь волка, а не собаки из своры; и еще понял, что тот, другой, — это он сам.»

Хорхе Луис Борхес. БИОГРАФИЯ ТАДЕО ИСИДОРО КРУСА

 

Эти две девочки неправдоподобно красивы. К тому же у них золотые кудрявые волосы.
Когда они бегают по комнатам, я вроде как слежу за полетом бабочек, причем их не две, а сразу целая несимметричная стая разных по величине, носящихся в солнечном свете нежными тенями среди полупрозрачной травы.
Продолжение

На работе

Пока солнце идет к зениту
Зонт  скрипит и скрипит
Как мачта под ветром —
Посланник моря
В каземате большого двора

По четвергам тут стоит
Продавец оливкового масла
Его дело
Наливать масло в блюдце
Сыпать горки
Зеленых и черных маслин
Вынимать деньги из жестяной коробки
Медленно пересекать двор
Исчезающей тенью
Оборачиваться на мой голос
Быть худым печальным непонятным
Быть мной
Быть единственным утешением

Cон и явь

Мне снился сон, что я пришла куда-то, где раздавали еду и одежду и одела на себя что-то неподходящее. Я сделала это,  ибо не могла найти то, в чем я пришла. Я не могла найти свою одежду лишь потому, что не могла ее ВСПОМНИТЬ. Одежда, которая  висела  везде, на первый взгляд была красивая и затейливая, но, почему-то, совершенно негодная. Что-то в ней было  ложное, поэтому почти никто  не хотел ее брать.
Я бесконечно пыталась найти свою но не помнила, что я, собственно, ищу и совершенно потерялась в лабиринте помещений, которые стали постепенно закрываться.
Кроме того, я потеряла из виду человека, с которым собиралась прийти сюда. Потом как-то выяснилось, что он и не шел со мной, а остался или  потерял меня.
Но главное, что я была наполовину голая и боялась, что это мешает окружающим.
С едой было то же самое — на входе всем давали сладкое, а потом стало понятно, что есть его было не нужно — потому что всех ждал вкусный мясной обед.
Весь сон сопровождала какая-то невозможность сориентироваться в большой толпе людей, где не было знакомых, но не было и какого-то  напряжения. И еще там был  странный свет — и мягкий и темноватый. Что-то из  прошлого — спокойная атмосфера какого-то пасмурного дня .
Вот оттуда и сегодняшнее спокойствие.
Да и еще — сегодня немножко пахнет зимним днем. Если я и дальше буду прислушиварться к нему в себе, этот день можно будет записать в дни прожитые.

Поезд долины

 

В выходной, робко проснувшись к жизни, пробиваясь к ней, например, через запах свежих булочек в  исполненном мутной суеты  автобусе, мы прибываем к поезду.

Нам предстоят две пересадки, но ведь давно известно, что самое главное в нашей жизни случается в перерывах всего.  Очереди, пробки, ожидания поездов и самолетов для нас — родная стихия.

Поезд едет через мою страну. Сначала его сопровождают не очень грозные облака, но ближе к северу небо чернеет. Мы едем вдоль моря, оно штормит и бьется прямо в мою диафрагму. На пересадке в Хайфе дождь и ветер врываются во все мое существо. Я волнуюсь. Тогда, почти тридцать лет назад мы были сентиментальны. Галилейские горы в вечной дымке были  для нас не местом жизни, но сбывшейся мечтой, которая казалась недосягаемой  — несмотря на то, что мы тут жили. Смотреть на них из окна поезда мне еще не приходилось.

Продолжение

Чистые дни

Ехать на автобусе, жить — просто на земном шаре, без контекста, без смысла.  Это  берег моря. Ну и что что Средиземного. Выйти на дощатый облезлый балкон, куда дышит немытым холодильником черный ход супермаркета. Взглянуть  с него невзначай на ликующее море между яхтами.   Даже не ахнуть. Это просто рутина для таких как мы.  Это — всего один автобус и ты здесь.  Потом сидеть на берегу в полном счастье и быть застуканной пожилым дядькой присевшим рядом переодеться. Извини, что помешал, скажет он. Нет, что вы, — скажешь ты. И он посмотрит — мол не ври — конечно помешал.  Смотреть как зависают  неподвижно  паруса. Потом разглядывать  свою разглаженную и расправленную жизнь   на уходящих вниз блестящих плитках мостовой. И еще разгладить ее по этим плиткам. И увидеть что это хорошо. Любоваться многоэтажками,  раскрытыми в свет, вбирающими море.  Потом вдруг заметить знакомый с детства сад, перенесенный сюда из подмосковного детства  точно так же стоящим солнцем.  И еще сонм поворотов и улочек оттуда же, оставленных на «сладкое», на будущее,  на следующий раз. Тогда я сойду у статуи человека, на шее которого сидит ребенок — он с обеих сторон  со спины. Следующая остановка — рай и для этого даже не надо умирать. Я приеду после дождичка в четверг. Я не шучу — в четверг наконец обещали дождь.

Как карта в колоде

Я расскажу тебе про день, стоящий как карта в колоде — немного наискосок. Он начался тут, на этом проспекте, широком как в Москве, но  будто бы Москва находится на Марсе. Чтобы попасть сюда, надо сесть на поезд и приехать в Ашдод.  У вокзала тебя сразу встретят дюны,  но если проехать чуть-чуть, то ты в Москве наших советских времен — вот-вот узреешь магазин «Тысяча мелочей» на местной площади Гагарина. Продолжение

Голос полдневного света

Ночью меня послали за реаниматором. Она жила в общежитии  — с другой стороны нашего  дома. Долго одевала туфли на каблуках. Моя бабушка тогда уже умерла и даже если бы она пошла ее  спасать в ночной рубашке,  ничто бы не изменилось. Всю эту ночь мне казалось, что если я сяду за рояль и сыграю Патетическую сонату, бабушка не умрет. Но переход к смерти был ошеломляюще внезапным.

Потом мое небо стало зарастать тиной  и затмевать свет над головой, хотя и до этого было не так чтобы уж очень светло. Приходя из школы, я забивалась под рояль,  сидела там часами и грызла леденцы, которые покупала на каждую оставшуюся копейку.  К приходу матери я садилась на стул, притворяясь что доучиваю вещи. Я боялась спать — мне снился двухмерный cерый мир с плоскими cерыми людьми. Это и есть самый страшный сон.

Через год я увидела во сне цветочный луг и живую бабушку. Проснувшись я так и не смогла осознать, что она лежит под снегом на дремучем далеком кладбище, где мать отгородила  место и для себя, и может быть для нас.

Все стало понятным, когда мне было за тридцать и когда я шла на переговорный пункт в Риге, чтобы услышать твой предательский голос. Я шла и думала,  что по-прежнему впереди темно и я не вижу смысла в моем пути,  что иду на твой голос потому просто, что в нем есть обертона бабушкиного, в котором — покой, вечный полдневный свет.

Да, это было настоящее   озарение,  вот он, оказывается,  — смысл, который существовал вместе с бабушкой  — тепло и свет. Мир в этом свете возвращал все свои измерения,  в нем я обретала невесомость, а вместе с ней и свободу.

Впервые  я увидела свет  только тут, в этой стране, и больше нигде. Им светилась эта земля. Я «увидела свет» и как книжка, и как слепая, которая раньше его не видела.

Что толку в том

человек который умер вчера

знал

что очень скоро умрет

что он ничего не значит

что его не любит жена

что он никогда не жил

 

по доброте душевной

он не вымолил себе дом

в районе плодящем всякую бедность

и  умер уже

так и  не посетив

свою собственную жизнь

 

что толку в том

что все его любили

 

 

 

Ко дню моего рождения

Облезлый подкаблучник лет сорока пяти
(На лице — головная боль конформизма)
Поставил мне диагноз:
«Это — богоискательство»- важно сказал он

Ничего — подумала я в свои пятнадцать —
Зато ты скоро умрешь
А я еще буду жить долго

И оказалась права

Человек которого любишь

Человека, которого любишь, невозможно в уме овеществить. Как невозможно навсегда выспаться. Он нужен, как каждодневно встающее солнце, как воздух.

Образ его невозможно вспомнить до конца, потому что все это  —  больше тебя самого.

То есть ты в этом  сам себе незнакомый,  потому что в любви  ты  больше того, чем можешь себя осознать.

Иногда видишь масштаб своего чувства действительно отодвинувшись. Тогда оно захлестывает тебя.

Глубина существования

У существования есть глубина и ритм, как у музыки. Когда этот ритм разбивается множеством  мелочных забот, существование теряет глубину.
Думать об этой музыке можно только в тишине. Если кто-то рядом громко грызет семечки, раскладывая каждую мысль по полкам, существование садится на мель и должно пройти большое время, прежде чем можно плыть дальше…

Я ощущаю глубину существования тогда, когда чудо взаимопонимания и совместного жизнетворения становится чем-то обычным.

Существование на нормальной глубине — это когда можно плыть, нет ничего невозможного, намерение сразу превращается в действие, нету вязкости, вызывающей боль, а потом и болезни. Плывущий в быстром потоке, как форель — всегда свеженький как огурчик.

Вообще-то существование рядом с теми, для которых между намерением и действием лежит пропасть, практически невозможно. Вязкость жизни — невозможность осуществления простейших вещей — как тяжелая картонная одежда  делает существование мучительным.

glubina

Оторвать веревочку

Оторваться  от предыдущей жизни очень просто.
В хорошую погоду веревочка становится тонкой  — стоит пошевелиться и можешь взлететь, забыв кто ты есть.
На небе расположилось большое белое перо, внизу две рыбки — сероватая и белая. Автобус уносит в новехонький мир.
Прислонившись к стеклу, ты дремлешь и видишь во сне оранжевые и зеленые кроны. Дорога  в трудное место легка.
Новенький, ты отцепился от пульсирующих связей со слишком постижимым и вот — открыт непостижимому впредь…

B. Г. (беседа с призраком)

Даже если  ты жив
Ты никогда не узнаешь
Что есть такая страна
Где ласточки очень низко летают
Но никогда не бывает дождей

Моей внучке

Уже забравшись под одеяло
Ты вскакиваешь как птичка
Чтобы спросить себя
Что делали принцессы
Когда ещё никто не умирал

Находясь в центре жизни
В её середине
(Твои пять лет и есть середина)
Ты знаешь весь смысл
который
Потом найдешь только тогда
Когда все утихнет моя девочка

Песенка

Я правлю своей рутиной
Посредством спинного мозга
И надо вообще-то заметить
Что он довольно разумен

Мой позвоночник — такая флейта
Играет себе и играет
И музыка иногда хороша

А сны мои правят мною
Цветисто и очень искусно,
Но намекают прозрачно
Что я и впрямь существую

Мой позвоночник — такая флейта
Играет себе и играет
Играет и вдруг заболит
Продолжение

Там на озере Бохинь

Там на озере Бохинь
Лесная тропинка
Запахла  новой травой
Горные речки тихо поют
Стекая в синюю глубь
Горы  светлеют
Меняя озера цвет

Там на озере Бохинь
Звенят бубенцы
На шеях грустных коров
В кофейне на берегу
Слышен форели плеск

Там на тропе заросшей
Шуршали мои шаги
Остались мои шаги
Не смолкнут мои шаги…

Летний вечер (фуга)

Вот я иду такая бабушка и в сумке у меня книжка: “Александрийский квартет”.
Сейчас я нажму синюю кнопку  на калитке садика и дверь откроется.

Мои четыре года сидят на стульчике по-турецки с  радостным и отсутствующим видом. Увидев меня, моя девочка встает  и,  танцуя, продвигает стульчик на место. Мы идём задом наперед  за ее сестрой.

«Ты опять забыла на каком это этаже?» — с надеждой спрашивает она.

«Конечно» — вру я — «Бабушки всегда все забывают».

«На третьем!»  — с гордостью кричит она – «Только мамы и папы все помнят!»
Потом мы не можем войти в подъезд, потому что не знаем код.

«Позвони папе» —  кричит она — «Папа и мама знают все!»

Я звоню папе, который тоже не знает. В конце концов, нам изнутри открывает какой-то мужчина.

Мои шесть лет встречают нас с энтузиазмом. У неё большие планы: сначала  мороженое,  потом  магазин с наклейками. Но магазин далеко, а ранец тяжёлый.

На детской площадке вьюга из жёлтых цветов акаций. Мои ненаглядные сидят с мороженым на маленькой карусели.
Ранцы – большой и маленький стоят у моей скамейки.
Птица с желтым клювом отрывает веточку и летит к невидимому гнезду. Ветер закручивает жёлтые спирали из падающих цветков.

Продолжение

Зачем

Живя на свете каждый день
Ты видишь только
Часть картины,

Совсем не прямо,
Только в зеркалах,
Не в зеркалах самих,
А в их осколках,
Ещё и под углом угла.

К тому же зеркала цветные:
Не разобрать,
Где сон,
Где мысль,
Где явь,
Где ветер встречный слов чужих,
Где сам себя ты видишь в отражении
Продолжение

К себе

Не такая уж доблесть
Замечать
Убожество  мысли
Ловить на слове
Призывать к порядку
Принимать как должное

Сетовать, что чья-то жизнь
Желеобразна
Бессмысленна
Движется вспять
(Хоть это и правда) Продолжение

***

Мое сердце трепещет,
и я говорю ему:
«Если будешь так трепетать,
Я уйду и оставлю тебя трепетать одного.
Превратись из бабочки в гусеницу
И уползи, уползи!»

Сон

Девочка в белой шубке ведет меня за собой к своим друзьям. За поворотом я вижу открываюшийся прекрасный вид на долину и горы. Туда ведет полуразрушенный мост. Под этим мостом собрались ее друзья. Я испытываю всегдашнее беспокойство, которое у меня бывает, когда я должна присматривать за детьми. Эти беспокойство связано с тем, что мои внешние впечатления не дают мне сосредоточиться на действиях ребенка и я могу не заметить какую-то грозящую ему опасность, ибо я знаю, что у меня нет множества параллельных вниманий.
Девочка в белой шубке играет с командой довольно шумных мальчишек, а вокруг — невиданная красота. Эта красота непрерывно входит в меня.
Вдруг приходит отец девочки с еще одним ребенком и ведет нас всех в новое место, расположенное за оградой. Продолжение

***

Что-то случилось? — спросила я
Да — ответил он.
И все. Автобус тронулся
Радио транслировало
Подневольное пенье
Как будто монахини или
Северокорейский хор

Замечая глазом
Грандиозную красоту этих вечерних часов
Записываю строки бессилия
И  беспомощности
В свою жизнь…

garua

Экспансия

С тех пор как я на свободе
Я  распространяюсь по земле как облако или туман
Стремительным потоком.
Эти  пространства
Уже были предвидены мною в детстве
В хрустальной  корке ранней весны
В тишине жаркого полдня
В ярости заката за кухонной занавеской

Поэтому каждый раз я бегу стремглав
В ожидании неминуемого узнавания
И вздыхаю с облегчением:
Oни совсем такие —
Ничуть не менее прекрасны, а даже более…

Что есть светлое будущее?
Это всего лишь
Предвкушение того,
Что я испытаю тогда …

strast

Воображение

Твое воображение легко путешествует
По полосатым полям,
Светлозеленым оврагам
Улицам города, видным из окон кафе
Ты слышишь музыку стихов и гармонию смыслов

Мое воображение мускулисто:
Мне нравятся оскаленные голые ветви
Экскаватор в позе поверженного лебедя
На сотворенной им горе

Вчера, например, в пещере магнито-резонансного томографа
Меня вдохновило трубление ядерной музыки
И, клянусь тебе, кто-то моим голосом
Там ритмично говорил ТАТАТА

Вообще-то, меня не укачивает рифма ,
Через нее, мне кажется,
Утекает смысл…

 

Не удивляет ли это?
Напротив!
Совершенно напротив!

voobrajenie

Молчание

Молчание — вот наш ответ на войну, идущую вечно. Если будет разрушен наш прекрасный дом (на который я смотрю сейчас через пелену дождя) мы молча, как вьющие гнездо ласточки, начнём его строить вновь. Мы и не думаем отдыхать, мы всегда будем строить, и сегодня, когда лица убитых мальчиков ещё более прекрасные, чем всегда, глядят на нас (и мы на минуту зависли каждый по отдельности в белой пустоте и молчим, не плачем, платим драконью дань), и на дне души у каждого из нас знание об Аушвице, мы будем тем более радоваться, тем более любить, тем более делать свою жизнь прекрасной, чем больше нас хотят уничтожить.

Et si tu n’existais pas

Я всегда очень радуюсь, когда приходит мой муж. Я радуюсь не самому факту его прихода, а тому, что он приносит с собой. Это – глаза его и движения, в которых одновременно благородство, и свобода, и скованность. Еще он приносит с собой то, что я называю «светлость». Из чего это состоит? Из него самого и может быть чуть-чуть из того, что он меня любит. Но больше из него самого – из душевной чистоты, благородства и неприятия зла.

Вообще его появление сообщает моему существованию какой-то вектор, противоположный довольно частому меж людей. Этот вектор явно направлен вверх, как будто я становлюсь воздушным шариком. Во всяком случае, одна я «вешу» больше, то есть меня больше притягивает к земле.

Продолжение

Я расскажу тебе

Picture 033

Я расскажу тебе про то, как мы ходили слушать стихи, которые можно было не писать, как старый Карл с черным зонтиком выходил из автобуса в коконе своего одиночества и печали.

Как ритм, услышанный вдали, аккомпанировал всему — летящим облакам, проклюнувшемуся  дождю, меняющейся глубине твоих глаз.

Как мы, безродные, как будто бы плыли, не сходя с этого места, сияющего и неуютного, и вокруг нас были те, кто дышит вроде нас. Как эти люди слушали стихи, которые можно было не писать, кивали им с такт, согревали нас своим дыханием, удивленно доживали свою жизнь.

Как вместе со всем  этим жизнь двинулась навстречу нам и раскрыла объятья, и мы услышали ее,  ибо только из печальных звуков рождается радость.

Как целый вечер шел дождь, и гас свет, и комната освещалась светом молнии, и мы приблизились к сути, мы ухватили ее, чтобы в тревоге и растерянности выпустить ее из рук уже послезавтра.

Как было еще завтра, с его тенями и ветром.  А помнишь, кого мы встретили на пути и как  случайно, совсем случайно  мы согрели ее  прямую и чистую душу?

Так почему же, почему ты ничего про это не знаешь?

An unnamed

vsemogush

Я всегда была всемогущей. Возможно, я не знала об этом, но теперь знаю. Мне намекал об этом мой младший сын.

Как утром пение птиц сквозь шум дождя. Так я слышала  это  и  никогда не отчаивалась.

Кроме одного раза. Он-то все и определил.

В детстве из-за моего всемогущества все плясали под мою дудку,   и даже Тот Самый мальчик всегда выходил из подъезда, когда я проходила мимо.

Да и потом все происходило, как мне было нужно.

Однажды один человек умер в угоду мне.

А потом один человек встретился, и мир стал справедлив.

Чтобы доказать это, я хочу вас спросить, сколько вы видели людей, чья духовная жажда была бы утолена?

***

Я видела во сне стихотворенье, которое

как старая мозаика

не содержало точного изображения

Но те слова, которые не стерлись,

Прекрасны были так

Что вся картина

сулила чудеса…

psifas

Последний рабочий день в СССР

posledniy

В те времена мое сознание было только частично ясным. Причина была в том, что государство, в котором я жила, излучало такую угрозу для всего естественного и живого, что моя незрелая душа сжималась, ожидая всяческих  ударов. Но этот день я помню очень хорошо.

Мне было 34 года и я готовилась к репатриации в Израиль. Это был мой последний рабочий день в этой стране и  я была послана в  совхоз на станции Ожерелье для проведения инструктажа.

Была ранняя весна.

Я вышла из электрички. Не помню, думала ли я о том, что этот день – суммирующая черта под чередой моих унылых рабочих дней.

Продолжение