На работе

Пока солнце идет к зениту
Зонт  скрипит и скрипит
Как мачта под ветром —
Посланник моря
В каземате большого двора

По четвергам тут стоит
Продавец оливкового масла
Его дело
Наливать масло в блюдце
Сыпать горки
Зеленых и черных маслин
Вынимать деньги из жестяной коробки
Медленно пересекать двор
Исчезающей тенью
Оборачиваться на мой голос
Быть худым печальным непонятным
Быть мной
Быть единственным утешением

Наука мирной жизни

С помощью массивных серебристых облаков, путешествующих над домом, душа может воспарить еще до начала рабочего дня — надо только успеть набрать высоту. Можно в абсолютной тишине ждать автобуса и увидеть между двумя домами лазейку в другой мир из тех, что часто видишь в детстве. Можно смотреть на сослуживцев как на инопланетян (которыми они и являются). Ведь это правда, что наши щупальца соприкасаются только из любопытства (например: а что ты такое ешь?) или по необходимости чего-нибудь совместно сотворить? Табличка «ушел в себя» невидима никому. И еще многому можно научиться. Например тому, что если двигаться бесцельно, чувство свободы через некоторое время может прийти внезапно. Это и есть наука мирной жизни офисного работника.

Поезд долины

 

В выходной, робко проснувшись к жизни, пробиваясь к ней, например, через запах свежих булочек в  исполненном мутной суеты  автобусе, мы прибываем к поезду.

Нам предстоят две пересадки, но ведь давно известно, что самое главное случается в перерывах всего.  Очереди, пробки, ожидания поездов и самолетов — наша стихия.

Поезд едет через мою страну. Сначала его сопровождают не очень грозные облака, но ближе к северу небо чернеет. Мы едем вдоль моря, оно штормит и бьется прямо в мою диафрагму. На пересадке в Хайфе дождь и ветер врываются во все мое существо. Я волнуюсь. Тогда, почти тридцать лет назад мы были сентиментальны. Галилейские горы в вечной дымке были  для нас не местом жизни, но сбывшейся мечтой, которая казалась недосягаемой  — несмотря на то, что мы тут жили. Смотреть на них из окна поезда мне еще не приходилось.

Продолжение

Чистые дни

Ехать на автобусе, жить — просто на земном шаре, без контекста, без смысла.  Это  берег моря. Ну и что что Средиземного. Выйти на дощатый облезлый балкон, куда дышит немытым холодильником черный ход супермаркета. Взглянуть  с него невзначай на ликующее море между яхтами.   Даже не ахнуть. Это просто рутина для таких как мы.  Это — всего один автобус и ты здесь.  Потом сидеть на берегу в полном счастье и быть застуканной пожилым дядькой присевшим рядом переодеться. Извини, что помешал, скажет он. Нет, что вы, — скажешь ты. И он посмотрит — мол не ври — конечно помешал.  Смотреть как зависают  неподвижно  паруса. Потом разглядывать  свою разглаженную и расправленную жизнь   на уходящих вниз блестящих плитках мостовой. И еще разгладить ее по этим плиткам. И увидеть что это хорошо. Любоваться многоэтажками,  раскрытыми в свет, вбирающими море.  Потом вдруг заметить знакомый с детства сад, перенесенный сюда из подмосковного детства  точно так же стоящим солнцем .  И еще сонм поворотов и улочек оттуда же, оставленных на «сладкое», на будущее,  на следующий раз. Тогда я сойду у статуи человека, на шее которого сидит ребенок — он с обеих сторон  со спины. Следующая остановка — рай и для этого даже не надо умирать. Я приеду после дождичка в четверг. Я не шучу — в четверг наконец обещали дождь.

Как карта в колоде

Я расскажу тебе про день, стоящий как карта в колоде — немного наискосок. Он начался тут, на этом проспекте, широком как в Москве, но  будто бы Москва находится на Марсе. Чтобы попасть сюда, надо сесть на поезд и приехать в Ашдод.  У вокзала тебя сразу встретят дюны,  но если проехать чуть-чуть, то ты в Москве наших советских времен — вот-вот узреешь магазин «Тысяча мелочей» на местной площади Гагарина. Продолжение

Голос полдневного света

Ночью меня послали за реаниматором. Она жила в общежитии  — с другой стороны нашего  дома. Долго одевала туфли на каблуках. Моя бабушка тогда уже умерла и даже если бы она пошла ее  спасать в ночной рубашке,  ничто бы не изменилось. Всю эту ночь мне казалось, что если я сяду за рояль и сыграю Патетическую сонату, бабушка не умрет. Но переход к смерти был ошеломляюще внезапным.

Потом мое небо стало зарастать тиной  и затмевать свет над головой, хотя и до этого было не так чтобы уж очень светло. Приходя из школы, я забивалась под рояль,  сидела там часами и грызла леденцы, которые покупала на каждую оставшуюся копейку.  К приходу матери я садилась на стул, притворяясь что доучиваю вещи. Я боялась спать — мне снился двухмерный cерый мир с плоскими cерыми людьми. Это и есть самый страшный сон.

Через год я увидела во сне цветочный луг и живую бабушку. Проснувшись я так и не смогла осознать, что она лежит под снегом на дремучем далеком кладбище, где мать отгородила  место и для себя, и может быть для нас.

Все стало понятным, когда мне было за тридцать и когда я шла на переговорный пункт в Риге, чтобы услышать твой предательский голос. Я шла и думала,  что по-прежнему впереди темно и я не вижу смысла в моем пути,  что иду на твой голос потому просто, что в нем есть обертона бабушкиного, в котором — покой, вечный полдневный свет.

Да, это было настоящее   озарение,  вот он, оказывается,  — смысл, который существовал вместе с бабушкой  — тепло и свет. Мир в этом свете возвращал все свои измерения,  в нем я обретала невесомость, а вместе с ней и свободу.

Впервые  я увидела свет  только тут, в этой стране, и больше нигде. Им светилась эта земля. Я «увидела свет» и как книжка, и как слепая, которая раньше его не видела.

Что толку в том

человек который умер вчера

знал

что очень скоро умрет

что он ничего не значит

что его не любит жена

что он никогда не жил

 

по доброте душевной

он не вымолил себе дом

в районе плодящем всякую бедность

и  умер уже

так и  не посетив

свою собственную жизнь

 

что толку в том

что все его любили

 

 

 

Прятки

shani

Ты спряталась от меня на качелях.

«А правда ты меня не заметила ?»-
сказала она, летая —
«Вот я улечу с птицами
на небо
к Богу
и ты меня не найдешь!»

Конечно нет,
девочка,
ты не спрячешься от меня.

Именно там я тебя и нашла

Ко дню моего рождения

Облезлый подкаблучник лет сорока пяти
(На лице — головная боль конформизма)
Поставил мне диагноз:
«Это — богоискательство»- важно сказал он

Ничего — подумала я в свои пятнадцать —
Зато ты скоро умрешь
А я еще буду жить долго

И оказалась права

Человек которого любишь

Человека, которого любишь, невозможно в уме овеществить. Как невозможно навсегда выспаться. Он нужен, как каждодневно встающее солнце, как воздух.

Образ его невозможно вспомнить до конца, потому что все это  —  больше тебя самого.

То есть ты в этом  сам себе незнакомый,  потому что в любви  ты  больше того, чем можешь себя осознать.

Иногда видишь масштаб своего чувства действительно отодвинувшись. Тогда оно захлестывает тебя.

Глубина существования

У существования есть глубина и ритм, как у музыки. Когда этот ритм разбивается множеством  мелочных забот, существование теряет глубину.
Думать об этой музыке можно только в тишине. Если кто-то рядом громко грызет семечки, раскладывая каждую мысль по полкам, существование садится на мель и должно пройти большое время, прежде чем можно плыть дальше…

Я ощущаю глубину существования тогда, когда чудо взаимопонимания и совместного жизнетворения становится чем-то обычным.

Существование на нормальной глубине — это когда можно плыть, нет ничего невозможного, намерение сразу превращается в действие, нету вязкости, вызывающей боль, а потом и болезни. Плывущий в быстром потоке, как форель — всегда свеженький как огурчик.

Вообще-то существование рядом с теми, для которых между намерением и действием лежит пропасть, практически невозможно. Вязкость жизни — невозможность осуществления простейших вещей — как тяжелая картонная одежда  делает существование мучительным.

glubina

Оторвать веревочку

Оторваться  от предыдущей жизни очень просто.
В хорошую погоду веревочка становится тонкой  — стоит пошевелиться и можешь взлететь, забыв кто ты есть.
На небе расположилось большое белое перо, внизу две рыбки — сероватая и белая. Автобус уносит в новехонький мир.
Прислонившись к стеклу, ты дремлешь и видишь во сне оранжевые и зеленые кроны. Дорога  в трудное место легка.
Новенький, ты отцепился от пульсирующих связей со слишком постижимым и вот — открыт непостижимому впредь…

Великая Анорексия

Если упереться — то ничего больше в жизни делать не требуется.
Это — грандиозный патент.

Не надо задумываться, куда приведёт это упорство.
Пусть хоть в смерть (даже лучше).
Лишь бы упрямо и бессмысленно держаться за какое-то убеждение.
Тогда ты обретаешь все. Тогда — конец унынию, депрессии, сомнению и тревоге.

Это Великая Анорексия.
У неё бесчисленное количество форм.

B. Г. (беседа с призраком)

Даже если  ты жив
Ты никогда не узнаешь
Что есть такая страна
Где ласточки очень низко летают
Но никогда не бывает дождей

К погоде

опять дневной полет
когда здесь дует ветер
и все в ответ мерцает
и улицы полны волшебных поворотов

вот свалка ржавчины средь новенькой травы
и вот лесок из эвкалиптов на пригорке
он отраженье леса-сказки,
в котором я взросла,
того, который стал моим небесным домом

вот царская дорога, ведущая к воде
под аркой ты один, но нету пестрых толп и челяди
как славно! свобода здесь живет —
ты никому не нужен ни завтра ни теперь

зато мне нужно все — и цвет морской волны
на плитке, на перилах и на струях
фонтана посреди
и черненький нырок в обтянутом костюме
и двойки лебедей, поставленные мне
за этот вот прогул
которому теперь конца уже не будет
не будет никогда, клянусь тебе, погода!

Моей внучке

Уже забравшись под одеяло
Ты вскакиваешь как птичка
Чтобы спросить себя
Что делали принцессы
Когда ещё никто не умирал

Находясь в центре жизни
В её середине
(Твои пять лет и есть середина)
Ты знаешь весь смысл
который
Потом найдешь только тогда
Когда все утихнет моя девочка

Самое тяжкое

Самое тяжкое — научиться жить в раю,
Нести его осторожно,
Не теряя уверенности,
Громко заявляя, что это рай

Самое тяжкое — отвергнуть, забыть,
не оборачиваться на того,
Кто начинает трясти его,
Пока не превратится в ад

Песенка

Я правлю своей рутиной
Посредством спинного мозга
И надо вообще-то заметить
Что он довольно разумен

Мой позвоночник — такая флейта
Играет себе и играет
И музыка иногда хороша

А сны мои правят мною
Цветисто и очень искусно,
Но намекают прозрачно
Что я и впрямь существую

Мой позвоночник — такая флейта
Играет себе и играет
Играет и вдруг заболит
Продолжение

Там на озере Бохинь

Там на озере Бохинь
Лесная тропинка
Запахла  новой травой
Горные речки тихо поют
Стекая в синюю глубь
Горы  светлеют
Меняя озера цвет

Там на озере Бохинь
Звенят бубенцы
На шеях грустных коров
В кофейне на берегу
Слышен форели плеск

Там на тропе заросшей
Шуршали мои шаги
Остались мои шаги
Не смолкнут мои шаги…

Летний вечер (фуга)

Вот я иду такая бабушка и в сумке у меня книжка “Александрийский квартет”.
Сейчас я нажму синюю кнопку  на калитке садика и дверь откроется.

Мои четыре года сидят на стульчике по-турецки с  радостным и отсутствующим видом. Увидев меня, моя девочка встает  и,  танцуя, продвигает стульчик на место. Мы идём задом наперед  за ее сестрой.

«Ты опять забыла на каком это этаже?» — с надеждой спрашивает она.

«Конечно» — вру я — «Бабушки всегда все забывают».

«На третьем!»  — с гордостью кричит она – «Только мамы и папы все помнят!»
Потом мы не можем войти в подъезд, потому что не знаем код.

«Позвони папе» —  кричит она — «Папа и мама знают все!»

Я звоню папе, который тоже не знает. В конце концов, нам изнутри открывает какой-то мужчина.

Мои шесть лет встречают нас с энтузиазмом. У неё большие планы: сначала  мороженое,  потом  магазин с наклейками. Но магазин далеко, а ранец тяжёлый.

На детской площадке вьюга из жёлтых цветов акаций. Мои ненаглядные сидят с мороженым на маленькой карусели.
Ранцы – большой и маленький стоят у моей скамейки.
Птица с желтым клювом отрывает веточку и летит к невидимому гнезду. Ветер закручивает жёлтые спирали из падающих цветков.

Продолжение

Зачем

Живя на свете каждый день
Ты видишь только
Часть картины,

Совсем не прямо,
Только в зеркалах,
Не в зеркалах самих,
А в их осколках,
Ещё и под углом угла.

К тому же зеркала цветные:
Не разобрать,
Где сон,
Где мысль,
Где явь,
Где ветер встречный слов чужих,
Где сам себя ты видишь в отражении
Продолжение

К себе

Не такая уж доблесть
Замечать
Убожество  мысли
Ловить на слове
Призывать к порядку
Принимать как должное

Сетовать, что чья-то жизнь
Желеобразна
Бессмысленна
Движется вспять
(Хоть это и правда) Продолжение

В мои 13

(Посвящается И.)

Я спросила тебя: «Ты любишь ветер?»
«Особенно ураган» — язвительно ответил ты

Мне странно, что ты не понял..
Ведь это именно ты
Пытался меня научить
Всем способам быть живой

А дело было лишь в том, что
В том кладбищенском воздухе
Единственно живым был ветер

Правда еще был дождь,
Который смывал останки —
Останки мыслей о том
Как выжить —
Но не жить

Тогда
Нам оставалась только любовь
К таким же калекам как мы
К половинкам людей
Не нюхавшим свободы

***

Мое сердце трепещет,
и я говорю ему:
«Если будешь так трепетать,
Я уйду и оставлю тебя трепетать одного.
Превратись из бабочки в гусеницу
И уползи, уползи!»

Медитация

Жаркий день, пляж, шум голосов, шум волн, жара, ветер, расслабленность. Я засыпаю, слышны крики и волны. Блеск воды, дыхание дня и моря, вода прозрачная под ней песок, если зайти чуть глубже, виден водопад. Меня гипнотизирует небо. Сейчас я приду в номер, приму душ и лягу спать, а через полчаса проснусь и мы пойдем в город и будем пить там чай и удивляться на то, как в лучах заката светится старый порт. Красота как внезапная прекрасная музыка — она заставляет замереть и удивиться, как остальные ее не слышат. Слышат-слышат, только относятся без почтения, не замирают, думают, что можно так просто дальше идти, не жмурясь от ослепительного света, проклиная его, зачем мешает оставаться в привычном канале мыслишек — ну и ладно, они мне не нужны. Мне никто не нужен, чтобы остановиться в святости мгновения этого света. Вот мы фотографируемся у баржи, которая вся в оранжевом свете. Потом возвращаемся, и еще успеваем взлететь в умирающем, драгоценном, блестящем закате над морем, чтоб уже не вернуться.

Сон

Девочка в белой шубке ведет меня за собой к своим друзьям. За поворотом я вижу открываюшийся прекрасный вид на долину и горы. Туда ведет полуразрушенный мост. Под этим мостом собрались ее друзья. Я испытываю всегдашнее беспокойство, которое у меня бывает, когда я должна присматривать за детьми. Эти беспокойство связано с тем, что мои внешние впечатления не дают мне сосредоточиться на действиях ребенка и я могу не заметить какую-то грозящую ему опасность, ибо я знаю, что у меня нет множества параллельных вниманий.
Девочка в белой шубке играет с командой довольно шумных мальчишек, а вокруг — невиданная красота. Эта красота непрерывно входит в меня.
Вдруг приходит отец девочки с еще одним ребенком и ведет нас всех в новое место, расположенное за оградой. Продолжение

***

Что-то случилось? — спросила я
Да — ответил он.
И все. Автобус тронулся
Радио транслировало
Подневольное пенье
Как будто монахини или
Северокорейский хор

Замечая глазом
Грандиозную красоту этих вечерних часов
Записываю строки бессилия
И  беспомощности
В свою жизнь…

garua

Экспансия

С тех пор как я на свободе
Я  распространяюсь по земле как облако или туман
Стремительным потоком.
Эти  пространства
Уже были предвидены мною в детстве
В хрустальной  корке ранней весны
В тишине жаркого полдня
В ярости заката за кухонной занавеской

Поэтому каждый раз я бегу стремглав
В ожидании неминуемого узнавания
И вздыхаю с облегчением:
Oни совсем такие —
Ничуть не менее прекрасны, а даже более…

Что есть светлое будущее?
Это всего лишь
Предвкушение того,
Что я испытаю тогда …

strast

Воображение

Твое воображение легко путешествует
По полосатым полям,
Светлозеленым оврагам
Улицам города, видным из окон кафе
Ты слышишь музыку стихов и гармонию смыслов

Мое воображение мускулисто:
Мне нравятся оскаленные голые ветви
Экскаватор в позе поверженного лебедя
На сотворенной им горе

Вчера, например, в пещере магнито-резонансного томографа
Меня вдохновило трубление ядерной музыки
И, клянусь тебе, кто-то моим голосом
Там ритмично говорил ТАТАТА

Вообще-то, меня не укачивает рифма ,
Через нее, мне кажется,
Утекает смысл…

 

Не удивляет ли это?
Напротив!
Совершенно напротив!

voobrajenie

Посещение Дома

Я вижу его изображение как бы на поверхности прозрачного воздушного шара. Оно выдувается из той же трубки, из которой выдули мою жизнь.

Мне легко считать его Домом, потому что в реальности он похож на дом, который рисуют дети, только двухэтажный. Все пропорции сохранены: дверь посередине, крылечко с крышей домиком. И если дорисовать, то все бы так и было — деревянная лестница, коричневый крашеный пол, на этих широкиx ступенях мы с сестрой сидели с куклами. Над крыльцом полукруглое окно, оно делает подъезд сказочным от зеленого цвета со двора. Три звонка в квартиру на втором этаже — и ты за дверью. Там коридор и три комнаты, в каждой из которой — одна семья. Все три семьи тоже — одна семья.

И вот… Я ТУТ СТОЮ. И та, которая подглядывает сейчас из окна, никогда не поймет, что я здесь потеряла. Правда я не потеряла, а нашла, но может быть она и этого не поймет.
Продолжение

Московский таксист

Так получилось что я влюбилась сразу

Он сказал навигатору громко
чтоб машина везла нас на Новый Арбат
и машина стала кружить
среди падающих звезд Бульварного кольца
а по радио была незатейливая классика
такой советский ансамбль скрипачей
неискушенный звук — я такого не слышала долго

Он почти стонал что не движется пробка
упомянов о том, что цари, проезжая, затыкают Москву
Этот  человек был страшен лицом и прекрасен
Именно такие лица я и люблю Продолжение

Молчание

Молчание — вот наш ответ на войну, идущую вечно. Если будет разрушен наш прекрасный дом (на который я смотрю сейчас через пелену дождя) мы молча, как вьющие гнездо ласточки, начнём его строить вновь. Мы и не думаем отдыхать, мы всегда будем строить, и сегодня, когда лица убитых мальчиков ещё более прекрасные, чем всегда, глядят на нас (и мы на минуту зависли каждый по отдельности в белой пустоте и молчим, не плачем, платим драконью дань), и на дне души у каждого из нас знание об Аушвице, мы будем тем более радоваться, тем более любить, тем более делать свою жизнь прекрасной, чем больше нас хотят уничтожить.

Возможная музыка Тель-Авива

kikar

Огромная круглая площадь а над нею чёрные облака.
Вдали светят витрины и видно неслышное движение множества тёмных фигур.
Проходит знаменитый артист с зонтиком. Он притворяется неживым, чтоб его не узнали.  
Под ухом за изгородью громко возятся собаки, их престранные хозяева застыли, сидя на чем попало.
Моя маленькая улыбчивая девочка в который раз преодолевает маленькую травяную горку.
Оранжевое солнце вдруг вспыхивает по всему периметру в последних этажах.

Продолжение

Любовь к идеологии

Лица погибших солдат — это зеркало, в котором мы видим себя. Война приставила к ним увеличительное стекло. Как же их много! Эти дети выросли столь прекрасными, что большинство из нас хотело бы умереть вместо них.
Они выросли  прекрасными и они — наше творение,  которое нам дороже чем мы сами.
Они  — творение земли, в которой  мы впервые за 2000 лет  живем без чего-либо позволения. Наша идеология в том, чтоб дать родившимся здесь детям вырасти на свободе в атмосфере безусловной любви. Тогда из них получаются творцы, созданные по образу и подобию.
Эти дети ничего не боятся, кроме потери того мира, из которого вышли и произошли. Они бросаются его защищать без малейших колебаний. У них только одно желание, чтоб он, этот живой мир, продолжал существовать.
Я испытываю пылкую любовь к этой идеологии.

Где нет свободы

cvob

Легко чувствовать свободу в мире, где нет свободы.

Свобода в несвободе эротична, можно спрятаться от всех в интимный мир, где у тебя есть секрет: некая избушка на опушке, в которой тебя встречают иные глаза, понимающие тоже самое.  Вокруг пасмурно и темно, а в избушке — настольная лампа и крепкий чай и черный хлеб с яблочным повидлом, избушка стоит недалеко от гигантского оврага,  на дне которого течет речка. Я появляюсь там после работы не каждый день, но там меня всегда ждут.

Продолжение

Выходя замуж

zamuj

Не говорят о женщине —

«масштабная личность»

Но прошу тебя, сестра:

Выходя замуж —

Выверяй масштаб

Выйти на чистую воду (медитация)

medit

Когда долго идешь по дороге, возникает ритм. Ритм шагов. Сиртаки. Сиртаки завораживает, приводит в порядок. Сиртаки на берегу синего моря. Люди, забывшие кто они, медленно двигаются в такт музыке. Море мирно плещет у ног.  Небеса светлы, все движется  к закату, к просветлению перед угасанием. Небеса светлы, ничто не нарушает покоя. Мерно плещутся волны, но их не слышно — только мерная музыка. Потом темнеет, но и  тогда мерно плещет море. У моря темно, можно тихо двигаться на дачу, там бабушка уже приготовила чай и творог с вареньем, но главное — она сидит там сама и лампочка горит над столом и вокруг нее как бешеные мечутся мотыльки, она меня ждет, то есть она ждет всех нас, вернувшихся с моря, и Вовку и Муню и Марика,  и девочку Иру. Мы возвращаемся через темноту аллейки и не боимся собак. Ночью в траве сидят насекомые и немножко боязно ходить в густой траве, но там у кухни стоит стол,  над ним лампа и у лампы в раскладном кресле сидит бабушка. И в этом весь смысл.

Продолжение

***

 

Дырявою скорлупкой,

влекомой по волнам,

была моя душа

Сегодня посмотрела —

увидела живое существо,

которое плывет, куда захочет

disha6

***

Увлекательное занятие

Бросать  камушки  в собственную глубину

Смотришь на расходящиеся круги

И  удивляешься…

Ведь ты не знал, что они такие

adva

Попытка самогипноза

Сейчас, когда на дне моей души все ещё плещется  и блестит венецианская вода создавая ритм, в котором жизнь приносит счастье, я придумываю, как переполнить себя этими  отблесками и покачиванием и воздухом и солнцем так, чтобы больше ничего не поместилось.

Продолжение

***

В этом красивом доме

Обитают его таланты,

его свобода и щедрость

Он же стоит снаружи,

Нос прижимая  к стеклу….

krasiv

 

Музей невинности

Picture 021 (1)

Музей невинности в Стамбуле

ОН:

Мы поднимались к этому музею по довольно узкой и крутой улице. Все время капал дождь, и у меня было ощущение какой-то затерянности среди серых мрачноватых зданий. Хотелось, чтобы эта дорога кончилась, на нее уже не хватало сил. Наконец мы дошли до угла той маленькой улочки, на которой  стоит Музей Невинности. Почему-то я предполагал, что это широкое здание в один или два этажа с просторными залами, в которых могут свободно уместиться все предметы, собранные Памуком за многие годы  проживания в мире его юности, в мире совершенно не похожем на тот, который мы видели сейчас вокруг. Мне представлялось, что в центре этих обширных залов будут стоять горизонтальные застекленные витрины, в которых каждый из собранных им предметов – каждая тарелка, ларец, статуэтка животного, игрушка или женское украшение – будет расположен отдельно, так, чтобы можно было рассмотреть его со всех сторон, как бы уединиться с ним, олицетворяющим давно утраченное, но еще не совсем забытое прошлое. Прошлое, в чем-то общее у нас и у автора, владельца музея. А потом медленно переходить от одного предмета к другому, растворяясь в этих впечатлениях, которые не перемешиваются друг с другом и каждое вызывает свои уникальные ассоциации.

Продолжение

Дневной полет

day
ОН:

Ничто не предвещало необычности этого дня. Утром мы поехали в поликлинику, чтобы снять ей  швы после недавно перенесенной операции, и я немного волновался, все ли будет в порядке. И вот их сняли, и больше никаких планов на этот день у нас не было, а если и были какие-то, то их легко можно было отменить. И внезапно мы оба почувствовали себя так, как будто вместе с этими швами освободились от всех земных пут и уже ничто не мешает нам взлететь – и полететь куда глаза глядят. И глаза наши случайно обратились к окну, и с высоты седьмого этажа мы увидели то, чего почему-то никогда не видели раньше – плавно изгибающийся в разных направлениях каменный мост, идущий почти от здания поликлиники, изящный как завитушка в волосах внучки, светящийся под солнцем, уютный, приглашающий прогуляться. Нам показалось, что он вливается в парк, и мы сразу решили пойти по нему. Но сначала взяли по чашке кофе и сели за столик на улице, в тени, делясь друг с другом своими ощущениями свободного полета. Дул легкий ветер, освежающий и вдохновляющий, и такими же были все долетающие до нашего столика случайные звуки улицы. Было так хорошо сидеть здесь, с предвкушением радости от этого все еще не начавшегося дня, в котором уже все удалось, и который был весь наш.

Продолжение

Создать из ничего

Крыльцо нашего дома было расчерчено под «классики» ложбинками между цементных плиток. Весной крыльцо оттаивало первым и сердце захватывало от радости, что  прямо сейчас можно переобуться в туфельки и начать прыгать.  В моей памяти это место всегда освещено солнцем, а наша комната в коммуналке темновата и уютна. В ней стоит рояль. Рояль привезен специально для меня – у меня музыкальные способности. Бабушка сидит за моей спиной и после каждого исполнения этюда Черни перекладывает спичку из коробки на пюпитр. Потом она их пересчитает – столько раз я повторила этюд. Все это время я думаю о крыльце и свободе. Свобода и вообще все счастливое – желтого цвета. Продолжение

Моя малая родина – Израиль

Моя малая родина – Израиль. Вообще-то, когда я сюда приехала она казалась мне больше покинутой Большой, потому что —  то на соседней  улице, то на расстоянии десятка километров, то  через несколько автобусных остановок  вдруг обнаруживалась совсем иная, непредставимая,  жизнь, состоящая из других соединений, и правил, и времен.  В то время как на Большой родине — едешь  4 тысячи километров, выходишь из  поезда и видишь опять  то же самое.

Продолжение

Моя «малая родина»

vidnoeМоя «малая родина» — деревня Малое Видное.  Здесь жила моя бабушка. Меня привезли  сюда в 11 месяцев из Новосибирска, чтобы спасти. С момента моего рождения в том сибирском городе  из  моей матери, а вслед за ней и из меня,  исходила жизнь. Бабушка жила в маленьком двухэтажном каменном доме на берегу светлозеленого  леса.  Летом бабушка поселила меня в лесу, в гамаке. Еду мне приносили туда же. У меня дома есть миллион с  чем-то фотографий  – веселый  младенец  в венке из ромашек глядит сквозь  веревочные петли.  Все что окружало меня в то время  и немного позже – желтые занавески на бабушкиных окнах, круглые фаянсовые фотографии на стенах, кружева под  маленькими  шкатулками на трюмо, бабушкино присутствие  –  присутствие бога, который меня любит, свет, тепло,  и опять свет из двух сразу окон  – южного и западного,  все это то, почему  я с легкостью стала опять счастливой  после того черного провала  длинною в 30 лет, в который превратилась моя жизнь после бабушкиной смерти. Продолжение

О сопланетниках

На моей работе все умные и красивые. На совещаниях они выглядят просто гениями и мне странно, что они приняли меня в свой круг. Но только все, что я могу о них рассказать как-то непонятно по-русски. У меня чувство, что мир, в котором они обитают, существует в как бы в другой системе связей между вещами.
Я чувствую эти связи и, чем больше чувствую, тем больше люблю этих людей. Я каждый раз удивляюсь, как им удается так классно работать целый день, быть чудными родителями и периодически ходить на войну, и как они, принимая все как должное, не считают даже, что им есть чем гордиться.

Продолжение

Немного о себе

Вот я иду такая бабушка, война, блестит закатное солнце,  человек в грязных джинсах сидит на земле,  зевает, держит на руках тихую толстенькую дочку. Я сгоняю муху со смуглой ножки моей спящей внучки. Человек в грязных джинсах теперь качается на качелях. Сверху смотрят  красивые сосны. Вечером они ещё красивее потому, что стоят в низине и выглядят как растения в аквариуме.

Моя спящая внучка похожа на Спящую Красавицу из книжки. Эти губы должен поцеловать принц. Я встаю и везу коляску наверх, к домам со стеклами цвета морской волны. Полчища кошек  несутся к выставленной кем-то еде. Сверху это выглядит как сафари. Принцесса открывает глазки и не шевелясь смотрит на  листья и облака.

Продолжение

В этот день

В этот день

все свободно текло —

автобусы

мысли

дела

и только интернет зудел как всегда,

как будто его кто обидел

И когда на остановке

появились наши печальные тени

Все началось, зазвучало:

 

Сначала голые ветки

сыграли несколько фортепьянных пассажей

Потом, как водится, вступили скрипки чередой цветочных ароматов

Затем бухнули литавры — тяжело плюхнулась туша кота,

Потом  запах восточных приправ принес плотскую плоскость

 

Но мир, горящий закатным светом, свел все инструменты вровень

И  наступила темнота. И стало ясно,

что ничего нет, кроме музыки
muzika

Et si tu n’existais pas

Я всегда очень радуюсь, когда приходит мой муж. Я радуюсь не самому факту его прихода, а тому, что он приносит с собой. Это – глаза его и движения, в которых одновременно благородство, и свобода, и скованность. Еще он приносит с собой то, что я называю «светлость». Из чего это состоит? Из него самого и может быть чуть-чуть из того, что он меня любит. Но больше из него самого – из душевной чистоты, благородства и неприятия зла.

Вообще его появление сообщает моему существованию какой-то вектор, противоположный довольно частому меж людей. Этот вектор явно направлен вверх, как будто я становлюсь воздушным шариком. Во всяком случае, одна я «вешу» больше, то есть меня больше притягивает к земле.

Продолжение