ПРОСТО ДЕНЬ НЕЗАВИСИМОСТИ

Тем утром все текло неторопливо. Сначала позвонила подруга. Она призналась, что приготовилась умирать. Я ей призналась в том же. Мы обе удивились, что думаем в унисон. Потом она вернулась к работе. А мы решили навестить друзей.

***
Вагоны поезда были пусты. На пересадке кто-то играл Бетховена. Из поезда пришли на остановку, где улица выглядела как пустая сцена. На ней появлялись персонажи. Пришла девушка с сигаретой и стала ждать автобус. Мальчишки промчались на велосипедах и исчезли вдали. Все тихо цвело. Летели облака.

Продолжение

День которого не бывает

Обстоятельства на этот раз такие — счастливое солнце в высоком небе, небрежно-легкие облака, невероятная для этого сезона прохлада,  свободный день, поезд.

Поэтому сегодня я должна отделиться от той части себя, которая — ты, ибо твоя свобода сейчас существует только в форме свободно плавающей тревоги. Но что поделать, ты вызываешь у меня нежность, поэтому приходится расстаться со скандалом. Прости. Продолжение

Железо и медь

Потерянность просто витала в воздухе. Бывает что свет подчеркивает кривизну, грязь и уродство и этот день был именно таким. Но самое плохое было — попасть именно эту улицу, где серые облезлые дома, грохот строительства посреди шоссе, запутанные в бесконечных заборах тротуары не давали орентироваться в пространстве. Автобусная остановка была перенесена и я с трудом нашла нужную улицу.
Мир выглядел устрашающим. Будь моя воля, я бы никогда не посещала этот район. Он напоминал политическое устройство нашей страны: нечто — неправдоподобно отставшее от времени и цивилизации. Продолжение

Дети природы

Бывают такие весенние вечера, что воздух свеж и запахи обострены, и все они окрыляют — духи той женщины,что переходит дорогу, цветущее апельсиновое дерево, запахи из дверей открытых магазинов, жареная колбаса из окна соседнего дома. Все плавает в вечернем свете и он тоже как будто превращается в запах.
Когда этот вечер начинается, что-то красное видишь в верхних окнах домов и наконец догадываешься,что это закатное солнце светит мощным последним лучом. Потом все уютнее светятся желтым и оранжевым окна открытых магазинчиков, кафе и парикмахерских, воздух становится темно-синим, знакомое чуть-чуть незнакомым, усталые продавцы и водители автобусов тоже впадают в сомнамбулизм и перестают тебя понимать, то ли в них, то ли в тебе видно инопланетное, поэтому, приняв твою карточку они несколько раз проверяют, как тебя зовут, и наконец таким незнакомцем самому себе входишь в дверь своей квартиры. Продолжение

Не думать о Ленинском проспекте

Он шел по дороге до изнеможения; изнемогал же Вощев скоро, как только его душа вспоминала, что истину она перестала знать.
А. Платонов «Котлован»

Пять лет своей юности я провела в московском «стальном» институте, несколько громадных зданий которого обретались, да и сейчас стоят  в устье Ленинского проспекта. Все начиналось утром, на выходе из метро на площадь, лишенную игры света и будто бы нарисованную на картоне. Это был выход в непрестанный скрежет транспортной развязки,  в потоки идущих навстречу людей, лица которых всегда были желтые  и неживые и повергали меня в ужас — мне казалось, что если я хоть немного выгляну из себя наружу, то сразу же окаменею.

Само пребывание в этом громадном учебном заведении, где проявление индивидуальности было просто неуместным, как если бы какой-нибудь воробушек задумал чирикать возле прокатного стана, было нелегким испытанием. Выстроенный идиотски-иерархически, этот образцово- показательный ВУЗ стальной глыбой лежал на наших душах, и если на всем тогда стоял мертвящий отпечаток эпохи, то это заведение было уже почти неправдоподобным.
Продолжение

Жизнь есть сон

 

Навстречу мне вспорхнул зеленый попугай держа в «руке» цветущую веточку. Усевшись на дерево и продолжая держать ее в лапке, он стал объедать красные цветы, а потом, так же лапкой выбросил ее, не доев. Мне показалось, что он мне подмигнул.
Я шла на работу и обдумывала приснившийся мне сон.
Во сне я была замужем за человеком, лицо которого мне было совершенно незнакомо в реальности, и у нас было двое маленьких детей, мальчик был почему-то чернокожий, но, так как сны всегда прибавляют к картине толику нелепицы, кончики волос у него были белые. В начале сна мой муж дерзко (и кажется не без человеческих жертв) похищает одну женщину, воспылав к ней безумной страстью. Женщина эта и вправду особенная, в ней есть какая-то тайна, к тому же она написала книгу, в которой для меня заключён целый мир. Книга потрясает меня своею красотой, самобытностью, неожиданным сюжетом и прочим всяким волшебством. Я понимаю, что перед этой женщиной невозможно устоять, и вижу, как щедро она раздаривает себя, будучи талантливее и умнее всех прочих. Я согласна с моим мужем, но самое главное для меня в этой истории, что причастная к тайне, я могу обсуждать с ним ее книгу! Продолжение

На берегу

Я помню что это был  белый день. Фоном его было молчание, хотя обычно, если у дня есть свет и если идешь по своим делам, а в небе  какой-нибудь грандиозный закат, то идешь как-бы под  негромкую музыку, которую тем не менее слышно, даже когда, скажем, грохочет транспортная развязка.

Но  этот день был белый, как лист бумаги и какой то абсолютно безмолвный. Было воскресенье, на улице лежал снег, свет проходил через побеленное больничное окно  и, поднявшись в первый раз после того, как сегодня утром я родила сына, я увидела свое лицо в зеркале душевой. Эта женщина была  мне незнакома. Она  была абсолютно отрешенной и совершенно спокойной, и при этом очень молодой  и красивой, а я такой никогда не была.

Были ли  еще дни, когда вот также еще ничего не началось, но случилось чудо, в осуществлении  которого мне пришлось принять мучительное и странное участие, где от моего сознания  мало что зависело, кроме способности удивляться? Еще ничего не началось, ни сумасшедшей любви к этому ребенку, ни ощущения, что я не сумею спасти его от своей неумелости,  ни восхищение его детской гениальной догадливостью, ни то, что он, наконец, укоренит меня в этом мире, ни, возвращающие мне силы жить, плоды его воображения. Но все это уже зародилось в этой тишине — еще ничего не случилось, но все уже пришло в мир.
Увидев себя в зеркале я удивилась, потому что тогда я впервые восприняла себя полностью, как ту, которую можно любить, хотя до этого времени я не встречала никого, кто был бы способен на это.
Случалось ли мне еще стоять на берегу… пока еще в полной тишине? Ночь рождения второго сына, когда я не могла заснуть до утра. Две звезды на черном небе. Мои сыновья. Прошло еще несколько лет пока я привыкла что это чудо — мое порождение. Прошло сорок с лишним лет. Вообще-то я не привыкла до сих пор.

Возвращение

Автобус встал, и прямо из открытой двери меня смыло темнеющей волной весенних запахов. Эта волна пронесла меня по знакомым улицам, которые за пару дней превратились в совершенно незнакомый длинный сад, протягивающий ко мне цветущие ветви. В клубе, куда я пришла за внучкой, стоял мягкий белый диван, и, сев на него, я увидела маленькую кухню с закипающим чайником. Окно было открыто и занавеска покачивалась, впуская с улицы темноту и свежий весенний воздух. Из библиотеки слышались голоса детей, почему-то не нарушавшие тишину. На другом таком же диване сидела молодая мама и тоже ждала, когда у ребенка кончатся занятия. Человек в мотоциклетном шлеме открыл ключом дверь и вошел в свой кабинет. Опять воцарилась тишина. Эта тишина и запах цветущих деревьев, качание занавески, детские голоса околдовывали как самое захватывающее действо — мне казалось, что я могу сидеть здесь вечно. В кабинет вошел парень с проводами и человек в шлеме начал упражняться в произнесении русских матерных слов с сильным акцентом. Парень послушал и безмятежно вышел из кабинета. И вдруг я всем своим существом почувствовала, что пришло возвращение… Продолжение

В один из дней

В тени большого дома мужской телеголос говорил по-русски про «травмы несовместимые с жизнью». Голос попадал в краешек синего неба. Так начинался новый день в стране под названием «Хорошая погода», когда можно сесть на любой автобус и сойти на остановке, которая приглянется из окна. А дальше — как пойдет.

На автостанции чистенькая и опрятная бомжиха звонким голосом беседовала с водителем о шансах какой-то партии в назревающих выборах. Обычно она читала газету, сидя на скамейке или покачивалась, стоя рядом с ней, иногда пила кофе, который приносили ей собеседники. На ее скамейке скапливались горы газет, и кто-то периодически их выбрасывал. Я слышала ее грамотную речь и удивлялась здравому мышлению.

Водитель вежливо попрощался и завел автобус. «У нее муж — итальянский дизайнер, — сказал водителю толстый человек, занимающий два сидения, — и ей 54 года».  «Она выглядит сохранной» — сказал водитель. «54  — еще не старость» — сказал толстяк.

Продолжение

30 лет свободы

Вот в таком составе с 90 доллларов в кармане, с кастрюлями и даже с веником мы  приземлилась в аэропорту Бен-Гурион 30 лет назад.

С тех пор, когда, впечатленная Зеевом Жаботинским, я заодно узнала, что есть страна, в которой я ни в чем ни виновата заранее, я не представляла своего будущего в России, и борьба за выезд (а таковая имела место)  была равна для меня борьбе за жизнь.
Утром следующего дня, проснувшись в гостинице трущобного района на хайфском Адаре, и выйдя на улицу, я впала в эйфорию: страна, на языке которой я не могу сказать ни одного слова, меня понимает, тут, кажется, живет свобода. Продолжение

Подверженность

Москва все время пытается вскрыть ту капсулу, в которой я живу много лет, не ведая печали, и наконец ей это удается.
 Ярославский вокзал. Дождь. Зал ожидания. Убогие старушки- подружки, беззубые узбеки без возраста , одинокие мужчины и женщины с грязными котомками. И я — одна из них. Безнадежное будущее, печальное прошлое, выживание,  мне кажется , что это все про меня….
В кафетерий входит бомж, стоит и воняет. Смотрит на витрину. и воняет так сильно, что две женщины выскакивают из магазина. Подходит  охранник и тихо просит выйти. Не смейте меня трогать — сильно кричит  бомж, но  — выходит и с лиц продавцов исчезает  ужас.
Долгое движение под дождем вдоль состава, в вагонах кромешная тьма, дождь усиливается, ветер вырывает зонтик. У вагона двое молодых людей, которых всем этим не проймешь, потому что они родились в 90-ых. В вагоне вспыхивает свет и румяная проводница проверяет билеты . В общем, спасена…

Бессмертная душа и молочный шоколад

Я купила сникерc и приготовила чай.

За окном поезда мелькала  жёлтая осень и дождь хлестал по окнам, оставляя острые горизонтальные следы. Настроение у меня было, мягко говоря, ужасное.

Несколько предыдущих дней подключили меня к миру, от которого я отвыкла, и душа требовала утешения. К сожалению, этот мир был мне понятен и, мне кажется, начисто лишен смысла. Утешения не от кого было ждать. Продолжение

Линия жизни номер два

Даже если б я была ажурно-железной, я была бы рада, чтобы кто-то захотел быть стеклянной мною. Если б этот кто-то согласился быть стеклянной мною, его можно было бы невзначай разбить, при том что я бы оставалась металлической хоть и ажурной. И те, кто разбили, думали бы, что разбили меня и ушли бы спокойные домой. А мне бы достался весь их осенний свет и незаметное их глазу существование, к которому у них не было бы даже взгляда, не то что присутствия.

И вот тогда я бы поселилась в новой свежеотделанной квартире номер 21 на Сибирской 33. И жизнь потекла бы сначала. Холодная зима, горячие батареи, кисель из клюквы, свежая картошка в дворовом овощехранилище и никого из них. Вообще. На первом этаже Нана Закшевер, которая вместо мужа живёт с моей матерью, распаренной в душе. По утрам я их обеих вожу в детский сад, где им преподают английский. И они все время описывают штаны, потому что они не знают, что они девочки и пробуют писать как мальчики.

А я, взяв за лохматую лапу продавца книг, состоящего из одних бровей, гуляю по неизвестной улице и забываю их в детском саду на семь дней. В это время им снится много страшных снов, в одном из них они обе — семеро козлят, и к ним в стеклянный павильон стучится серый волк.

На выходные они водворяются на свой первый этаж, и туда вползают серые рассудительные дети и их растворимый в сером воздухе отец — их родственник. Таким образом они развлекаются в субботу и воскресение.

Продолжение

Bетер

Главное — настроить правильно свой бинокль: когда и яркость и контраст достигнуты, внутри возникает чувство благодарности за жизнь. В последний свободный день Песаха на море был шторм. Большие семьи — отцы в шляпах и штраймл, женщины в вуалетках поверх париков, целые семьи, говорящие на идиш, столпились в ожиданиии прогулочного кораблика под порывистым ветром герцлийской набережной. О эти глаза мальчиков с развевающими длинными пейсами, в которых — море, ветер, закат! О эти маленькие красотки, полные радости, позирующие мамам на фоне яхт! Холодный ветер, холодные краски заходящего солнца, корабли, прокладывающие свой путь внутри бассейна Герцлийской Марины — ведь море сильно штормит….

Мой дом поезд

Отправляясь в дальнюю дорогу, я обычно думаю о приюте на новом месте. Бездомность делает меня уязвимой. Перед любым путешествием мне нужно представлять, как будет устроено мое бытие там, где от того, куда я себя поместила, зависит буквально всё.

Продолжение

Борхес и платье цвета мусорного ящика

«А Крус, сражаясь в потемках (это его тело сражалось в потемках), начал прозревать. И понял, что одна судьба ничем не лучше другой, но каждый человек должен почитать то, что несет в себе. И что нашивки и форма только мешают и путают. Он понял, что его исконная участь — участь волка, а не собаки из своры; и еще понял, что тот, другой, — это он сам.»

Хорхе Луис Борхес. БИОГРАФИЯ ТАДЕО ИСИДОРО КРУСА

 

Эти две девочки неправдоподобно красивы. К тому же у них золотые кудрявые волосы.
Когда они бегают по комнатам, я вроде как слежу за полетом бабочек, причем их не две, а сразу целая несимметричная стая разных по величине, носящихся в солнечном свете нежными тенями среди полупрозрачной травы.
Продолжение

На работе

Пока солнце идет к зениту
Зонт  скрипит и скрипит
Как мачта под ветром —
Посланник моря
В каземате большого двора

По четвергам тут стоит
Продавец оливкового масла
Его дело
Наливать масло в блюдце
Сыпать горки
Зеленых и черных маслин
Вынимать деньги из жестяной коробки
Медленно пересекать двор
Исчезающей тенью
Оборачиваться на мой голос
Быть худым печальным непонятным
Быть мной
Быть единственным утешением

Наука мирной жизни

С помощью массивных серебристых облаков, путешествующих над домом, душа может воспарить еще до начала рабочего дня — надо только успеть набрать высоту. Можно в абсолютной тишине ждать автобуса и увидеть между двумя домами лазейку в другой мир из тех, что часто видишь в детстве. Можно смотреть на сослуживцев как на инопланетян (которыми они и являются). Ведь это правда, что наши щупальца соприкасаются только из любопытства (например: а что ты такое ешь?) или по необходимости чего-нибудь совместно сотворить? Табличка «ушел в себя» невидима никому. И еще многому можно научиться. Например тому, что если двигаться бесцельно, чувство свободы через некоторое время может прийти внезапно. Это и есть наука мирной жизни офисного работника.

Cон и явь

Мне снился сон, что я пришла куда-то, где раздавали еду и одежду и одела на себя что-то неподходящее. Я сделала это,  ибо не могла найти то, в чем я пришла. Я не могла найти свою одежду лишь потому, что не могла ее ВСПОМНИТЬ. Одежда, которая  висела  везде, на первый взгляд была красивая и затейливая, но, почему-то, совершенно негодная. Что-то в ней было  ложное, поэтому почти никто  не хотел ее брать.
Я бесконечно пыталась найти свою но не помнила, что я, собственно, ищу и совершенно потерялась в лабиринте помещений, которые стали постепенно закрываться.
Кроме того, я потеряла из виду человека, с которым собиралась прийти сюда. Потом как-то выяснилось, что он и не шел со мной, а остался или  потерял меня.
Но главное, что я была наполовину голая и боялась, что это мешает окружающим.
С едой было то же самое — на входе всем давали сладкое, а потом стало понятно, что есть его было не нужно — потому что всех ждал вкусный мясной обед.
Весь сон сопровождала какая-то невозможность сориентироваться в большой толпе людей, где не было знакомых, но не было и какого-то  напряжения. И еще там был  странный свет — и мягкий и темноватый. Что-то из  прошлого — спокойная атмосфера какого-то пасмурного дня .
Вот оттуда и сегодняшнее спокойствие.
Да и еще — сегодня немножко пахнет зимним днем. Если я и дальше буду прислушиварться к нему в себе, этот день можно будет записать в дни прожитые.

Поезд долины

 

В выходной, робко проснувшись к жизни, пробиваясь к ней, например, через запах свежих булочек в  исполненном мутной суеты  автобусе, мы прибываем к поезду.

Нам предстоят две пересадки, но ведь давно известно, что самое главное в нашей жизни случается в перерывах всего.  Очереди, пробки, ожидания поездов и самолетов для нас — родная стихия.

Поезд едет через мою страну. Сначала его сопровождают не очень грозные облака, но ближе к северу небо чернеет. Мы едем вдоль моря, оно штормит и бьется прямо в мою диафрагму. На пересадке в Хайфе дождь и ветер врываются во все мое существо. Я волнуюсь. Тогда, почти тридцать лет назад мы были сентиментальны. Галилейские горы в вечной дымке были  для нас не местом жизни, но сбывшейся мечтой, которая казалась недосягаемой  — несмотря на то, что мы тут жили. Смотреть на них из окна поезда мне еще не приходилось.

Продолжение

Чистые дни

Ехать на автобусе, жить — просто на земном шаре, без контекста, без смысла.  Это  берег моря. Ну и что что Средиземного. Выйти на дощатый облезлый балкон, куда дышит немытым холодильником черный ход супермаркета. Взглянуть  с него невзначай на ликующее море между яхтами.   Даже не ахнуть. Это просто рутина для таких как мы.  Это — всего один автобус и ты здесь.  Потом сидеть на берегу в полном счастье и быть застуканной пожилым дядькой присевшим рядом переодеться. Извини, что помешал, скажет он. Нет, что вы, — скажешь ты. И он посмотрит — мол не ври — конечно помешал.  Смотреть как зависают  неподвижно  паруса. Потом разглядывать  свою разглаженную и расправленную жизнь   на уходящих вниз блестящих плитках мостовой. И еще разгладить ее по этим плиткам. И увидеть что это хорошо. Любоваться многоэтажками,  раскрытыми в свет, вбирающими море.  Потом вдруг заметить знакомый с детства сад, перенесенный сюда из подмосковного детства  точно так же стоящим солнцем.  И еще сонм поворотов и улочек оттуда же, оставленных на «сладкое», на будущее,  на следующий раз. Тогда я сойду у статуи человека, на шее которого сидит ребенок — он с обеих сторон  со спины. Следующая остановка — рай и для этого даже не надо умирать. Я приеду после дождичка в четверг. Я не шучу — в четверг наконец обещали дождь.

Как карта в колоде

Я расскажу тебе про день, стоящий как карта в колоде — немного наискосок. Он начался тут, на этом проспекте, широком как в Москве, но  будто бы Москва находится на Марсе. Чтобы попасть сюда, надо сесть на поезд и приехать в Ашдод.  У вокзала тебя сразу встретят дюны,  но если проехать чуть-чуть, то ты в Москве наших советских времен — вот-вот узреешь магазин «Тысяча мелочей» на местной площади Гагарина. Продолжение

Что толку в том

человек который умер вчера

знал

что очень скоро умрет

что он ничего не значит

что его не любит жена

что он никогда не жил

 

по доброте душевной

он не вымолил себе дом

в районе плодящем всякую бедность

и  умер уже

так и  не посетив

свою собственную жизнь

 

что толку в том

что все его любили

 

 

 

Прятки

shani

Ты спряталась от меня на качелях.

«А правда ты меня не заметила ?»-
сказала она, летая —
«Вот я улечу с птицами
на небо
к Богу
и ты меня не найдешь!»

Конечно нет,
девочка,
ты не спрячешься от меня.

Именно там я тебя и нашла

Ко дню моего рождения

Облезлый подкаблучник лет сорока пяти
(На лице — головная боль конформизма)
Поставил мне диагноз:
«Это — богоискательство»- важно сказал он

Ничего — подумала я в свои пятнадцать —
Зато ты скоро умрешь
А я еще буду жить долго

И оказалась права

Человек которого любишь

Человека, которого любишь, невозможно в уме овеществить. Как невозможно навсегда выспаться. Он нужен, как каждодневно встающее солнце, как воздух.

Образ его невозможно вспомнить до конца, потому что все это  —  больше тебя самого.

То есть ты в этом  сам себе незнакомый,  потому что в любви  ты  больше того, чем можешь себя осознать.

Иногда видишь масштаб своего чувства действительно отодвинувшись. Тогда оно захлестывает тебя.

Глубина существования

У существования есть глубина и ритм, как у музыки. Когда этот ритм разбивается множеством  мелочных забот, существование теряет глубину.
Думать об этой музыке можно только в тишине. Если кто-то рядом громко грызет семечки, раскладывая каждую мысль по полкам, существование садится на мель и должно пройти большое время, прежде чем можно плыть дальше…

Я ощущаю глубину существования тогда, когда чудо взаимопонимания и совместного жизнетворения становится чем-то обычным.

Существование на нормальной глубине — это когда можно плыть, нет ничего невозможного, намерение сразу превращается в действие, нету вязкости, вызывающей боль, а потом и болезни. Плывущий в быстром потоке, как форель — всегда свеженький как огурчик.

Вообще-то существование рядом с теми, для которых между намерением и действием лежит пропасть, практически невозможно. Вязкость жизни — невозможность осуществления простейших вещей — как тяжелая картонная одежда  делает существование мучительным.

glubina

Оторвать веревочку

Оторваться  от предыдущей жизни очень просто.
В хорошую погоду веревочка становится тонкой  — стоит пошевелиться и можешь взлететь, забыв кто ты есть.
На небе расположилось большое белое перо, внизу две рыбки — сероватая и белая. Автобус уносит в новехонький мир.
Прислонившись к стеклу, ты дремлешь и видишь во сне оранжевые и зеленые кроны. Дорога  в трудное место легка.
Новенький, ты отцепился от пульсирующих связей со слишком постижимым и вот — открыт непостижимому впредь…

Великая Анорексия

Если упереться — то ничего больше в жизни делать не требуется.
Это — грандиозный патент.

Не надо задумываться, куда приведёт это упорство.
Пусть хоть в смерть (даже лучше).
Лишь бы упрямо и бессмысленно держаться за какое-то убеждение.
Тогда ты обретаешь все. Тогда — конец унынию, депрессии, сомнению и тревоге.

Это Великая Анорексия.
У неё бесчисленное количество форм.

B. Г. (беседа с призраком)

Даже если  ты жив
Ты никогда не узнаешь
Что есть такая страна
Где ласточки очень низко летают
Но никогда не бывает дождей

К погоде

опять дневной полет
когда здесь дует ветер
и все в ответ мерцает
и улицы полны волшебных поворотов

вот свалка ржавчины средь новенькой травы
и вот лесок из эвкалиптов на пригорке
он отраженье леса-сказки,
в котором я взросла,
того, который стал моим небесным домом

вот царская дорога, ведущая к воде
под аркой ты один, но нету пестрых толп и челяди
как славно! свобода здесь живет —
ты никому не нужен ни завтра ни теперь

зато мне нужно все — и цвет морской волны
на плитке, на перилах и на струях
фонтана посреди
и черненький баклан в обтянутом костюме
и двойки лебедей, поставленные мне
за этот вот прогул
которому теперь конца уже не будет
не будет никогда, клянусь тебе, погода!

Моей внучке

Уже забравшись под одеяло
Ты вскакиваешь как птичка
Чтобы спросить себя
Что делали принцессы
Когда ещё никто не умирал

Находясь в центре жизни
В её середине
(Твои пять лет и есть середина)
Ты знаешь весь смысл
который
Потом найдешь только тогда
Когда все утихнет моя девочка

Самое тяжкое

Самое тяжкое — научиться жить в раю,
Нести его осторожно,
Не теряя уверенности,
Громко заявляя, что это рай

Самое тяжкое — отвергнуть, забыть,
не оборачиваться на того,
Кто начинает трясти его,
Пока не превратится в ад

Песенка

Я правлю своей рутиной
Посредством спинного мозга
И надо вообще-то заметить
Что он довольно разумен

Мой позвоночник — такая флейта
Играет себе и играет
И музыка иногда хороша

А сны мои правят мною
Цветисто и очень искусно,
Но намекают прозрачно
Что я и впрямь существую

Мой позвоночник — такая флейта
Играет себе и играет
Играет и вдруг заболит
Продолжение

Там на озере Бохинь

Там на озере Бохинь
Лесная тропинка
Запахла  новой травой
Горные речки тихо поют
Стекая в синюю глубь
Горы  светлеют
Меняя озера цвет

Там на озере Бохинь
Звенят бубенцы
На шеях грустных коров
В кофейне на берегу
Слышен форели плеск

Там на тропе заросшей
Шуршали мои шаги
Остались мои шаги
Не смолкнут мои шаги…

Летний вечер (фуга)

Вот я иду такая бабушка и в сумке у меня книжка: “Александрийский квартет”.
Сейчас я нажму синюю кнопку  на калитке садика и дверь откроется.

Мои четыре года сидят на стульчике по-турецки с  радостным и отсутствующим видом. Увидев меня, моя девочка встает  и,  танцуя, продвигает стульчик на место. Мы идём задом наперед  за ее сестрой.

«Ты опять забыла на каком это этаже?» — с надеждой спрашивает она.

«Конечно» — вру я — «Бабушки всегда все забывают».

«На третьем!»  — с гордостью кричит она – «Только мамы и папы все помнят!»
Потом мы не можем войти в подъезд, потому что не знаем код.

«Позвони папе» —  кричит она — «Папа и мама знают все!»

Я звоню папе, который тоже не знает. В конце концов, нам изнутри открывает какой-то мужчина.

Мои шесть лет встречают нас с энтузиазмом. У неё большие планы: сначала  мороженое,  потом  магазин с наклейками. Но магазин далеко, а ранец тяжёлый.

На детской площадке вьюга из жёлтых цветов акаций. Мои ненаглядные сидят с мороженым на маленькой карусели.
Ранцы – большой и маленький стоят у моей скамейки.
Птица с желтым клювом отрывает веточку и летит к невидимому гнезду. Ветер закручивает жёлтые спирали из падающих цветков.

Продолжение

Зачем

Живя на свете каждый день
Ты видишь только
Часть картины,

Совсем не прямо,
Только в зеркалах,
Не в зеркалах самих,
А в их осколках,
Ещё и под углом угла.

К тому же зеркала цветные:
Не разобрать,
Где сон,
Где мысль,
Где явь,
Где ветер встречный слов чужих,
Где сам себя ты видишь в отражении
Продолжение

К себе

Не такая уж доблесть
Замечать
Убожество  мысли
Ловить на слове
Призывать к порядку
Принимать как должное

Сетовать, что чья-то жизнь
Желеобразна
Бессмысленна
Движется вспять
(Хоть это и правда) Продолжение

В мои 13

(Посвящается И.)

Я спросила тебя: «Ты любишь ветер?»
«Особенно ураган» — язвительно ответил ты

Мне странно, что ты не понял..
Ведь это именно ты
Пытался меня научить
Всем способам быть живой

А дело было лишь в том, что
В том кладбищенском воздухе
Единственно живым был ветер

Правда еще был дождь,
Который смывал останки —
Останки мыслей о том
Как выжить —
Но не жить

Тогда
Нам оставалась только любовь
К таким же калекам как мы
К половинкам людей
Не нюхавшим свободы

***

Мое сердце трепещет,
и я говорю ему:
«Если будешь так трепетать,
Я уйду и оставлю тебя трепетать одного.
Превратись из бабочки в гусеницу
И уползи, уползи!»

Медитация

Жаркий день, пляж, шум голосов, шум волн, жара, ветер, расслабленность. Я засыпаю, слышны крики и волны. Блеск воды, дыхание дня и моря, вода прозрачная под ней песок, если зайти чуть глубже, виден водопад. Меня гипнотизирует небо. Сейчас я приду в номер, приму душ и лягу спать, а через полчаса проснусь и мы пойдем в город и будем пить там чай и удивляться на то, как в лучах заката светится старый порт. Красота как внезапная прекрасная музыка — она заставляет замереть и удивиться, как остальные ее не слышат. Слышат-слышат, только относятся без почтения. Вот мы фотографируемся у баржи, которая вся в оранжевом свете. Потом возвращаемся, и еще успеваем взлететь в умирающем, драгоценном, блестящем закате над морем, чтоб уже не вернуться.

Сон

Девочка в белой шубке ведет меня за собой к своим друзьям. За поворотом я вижу открываюшийся прекрасный вид на долину и горы. Туда ведет полуразрушенный мост. Под этим мостом собрались ее друзья. Я испытываю всегдашнее беспокойство, которое у меня бывает, когда я должна присматривать за детьми. Эти беспокойство связано с тем, что мои внешние впечатления не дают мне сосредоточиться на действиях ребенка и я могу не заметить какую-то грозящую ему опасность, ибо я знаю, что у меня нет множества параллельных вниманий.
Девочка в белой шубке играет с командой довольно шумных мальчишек, а вокруг — невиданная красота. Эта красота непрерывно входит в меня.
Вдруг приходит отец девочки с еще одним ребенком и ведет нас всех в новое место, расположенное за оградой. Продолжение

***

Что-то случилось? — спросила я
Да — ответил он.
И все. Автобус тронулся
Радио транслировало
Подневольное пенье
Как будто монахини или
Северокорейский хор

Замечая глазом
Грандиозную красоту этих вечерних часов
Записываю строки бессилия
И  беспомощности
В свою жизнь…

garua

Экспансия

С тех пор как я на свободе
Я  распространяюсь по земле как облако или туман
Стремительным потоком.
Эти  пространства
Уже были предвидены мною в детстве
В хрустальной  корке ранней весны
В тишине жаркого полдня
В ярости заката за кухонной занавеской

Поэтому каждый раз я бегу стремглав
В ожидании неминуемого узнавания
И вздыхаю с облегчением:
Oни совсем такие —
Ничуть не менее прекрасны, а даже более…

Что есть светлое будущее?
Это всего лишь
Предвкушение того,
Что я испытаю тогда …

strast

Воображение

Твое воображение легко путешествует
По полосатым полям,
Светлозеленым оврагам
Улицам города, видным из окон кафе
Ты слышишь музыку стихов и гармонию смыслов

Мое воображение мускулисто:
Мне нравятся оскаленные голые ветви,
Экскаватор в позе поверженного лебедя
На сотворенной им горе

Вчера, например, в пещере магнитного-резонансного томографа
Меня вдохновило трубление ядерной музыки
И клянусь тебе, кто-то моим голосом
Там громко говорил ТА-ТА-ТА

Вообще-то меня не укачивает рифма
Из нее напрасно вытекает смысл…

Не удивляет ли это?
Напротив!
Совершенно напротив!

voobrajenie

Посещение Дома

Я вижу его изображение как бы на поверхности прозрачного воздушного шара. Оно выдувается из той же трубки, из которой выдули мою жизнь.

Мне легко считать его Домом, потому что в реальности он похож на дом, который рисуют дети, только двухэтажный. Все пропорции сохранены: дверь посередине, крылечко с крышей домиком. И если дорисовать, то все бы так и было — деревянная лестница, коричневый крашеный пол, на этих широкиx ступенях мы с сестрой сидели с куклами. Над крыльцом полукруглое окно, оно делает подъезд сказочным от зеленого цвета со двора. Три звонка в квартиру на втором этаже — и ты за дверью. Там коридор и три комнаты, в каждой из которой — одна семья. Все три семьи тоже — одна семья.

И вот… Я ТУТ СТОЮ. И та, которая подглядывает сейчас из окна, никогда не поймет, что я здесь потеряла. Правда я не потеряла, а нашла, но может быть она и этого не поймет.
Продолжение

Московский таксист

Так получилось что я влюбилась сразу

Он сказал навигатору громко
чтоб машина везла нас на Новый Арбат
и машина стала кружить
среди падающих звезд Бульварного кольца
а по радио была незатейливая классика
такой советский ансамбль скрипачей
неискушенный звук — я такого не слышала долго

Он почти стонал что не движется пробка
упомянов о том, что цари, проезжая, затыкают Москву
Этот  человек был страшен лицом и прекрасен
Именно такие лица я и люблю Продолжение

Молчание

Молчание — вот наш ответ на войну, идущую вечно. Если будет разрушен наш прекрасный дом (на который я смотрю сейчас через пелену дождя) мы молча, как вьющие гнездо ласточки, начнём его строить вновь. Мы и не думаем отдыхать, мы всегда будем строить, и сегодня, когда лица убитых мальчиков ещё более прекрасные, чем всегда, глядят на нас (и мы на минуту зависли каждый по отдельности в белой пустоте и молчим, не плачем, платим драконью дань), и на дне души у каждого из нас знание об Аушвице, мы будем тем более радоваться, тем более любить, тем более делать свою жизнь прекрасной, чем больше нас хотят уничтожить.

Возможная музыка Тель-Авива

kikar

Огромная круглая площадь а над нею чёрные облака.
Вдали светят витрины и видно неслышное движение множества тёмных фигур.
Проходит знаменитый артист с зонтиком. Он притворяется неживым, чтоб его не узнали.  
Под ухом за изгородью громко возятся собаки, их престранные хозяева застыли, сидя на чем попало.
Моя маленькая улыбчивая девочка в который раз преодолевает маленькую травяную горку.
Оранжевое солнце вдруг вспыхивает по всему периметру в последних этажах.

Продолжение

Любовь к идеологии

Лица погибших солдат — это зеркало, в котором мы видим себя. Война приставила к ним увеличительное стекло. Как же их много! Эти дети выросли столь прекрасными, что большинство из нас хотело бы умереть вместо них.
Они выросли  прекрасными и они — наше творение,  которое нам дороже чем мы сами.
Они  — творение земли, в которой  мы впервые за 2000 лет  живем без чего-либо позволения. Наша идеология в том, чтоб дать родившимся здесь детям вырасти на свободе в атмосфере безусловной любви. Тогда из них получаются творцы, созданные по образу и подобию.
Эти дети ничего не боятся, кроме потери того мира, из которого вышли и произошли. Они бросаются его защищать без малейших колебаний. У них только одно желание, чтоб он, этот живой мир, продолжал существовать.
Я испытываю пылкую любовь к этой идеологии.

Где нет свободы

cvob

Легко чувствовать свободу в мире, где нет свободы.

Свобода в несвободе эротична, можно спрятаться от всех в интимный мир, где у тебя есть секрет: некая избушка на опушке, в которой тебя встречают иные глаза, понимающие тоже самое.  Вокруг пасмурно и темно, а в избушке — настольная лампа и крепкий чай и черный хлеб с яблочным повидлом, избушка стоит недалеко от гигантского оврага,  на дне которого течет речка. Я появляюсь там после работы не каждый день, но там меня всегда ждут.

Продолжение

Выйти на чистую воду (медитация)

medit

Когда долго идешь по дороге, возникает ритм. Ритм шагов. Сиртаки. Сиртаки завораживает, приводит в порядок. Сиртаки на берегу синего моря. Люди, забывшие кто они, медленно двигаются в такт музыке. Море мирно плещет у ног.  Небеса светлы, все движется  к закату, к просветлению перед угасанием. Небеса светлы, ничто не нарушает покоя. Мерно плещутся волны, но их не слышно — только мерная музыка. Потом темнеет, но и  тогда мерно плещет море. У моря темно, можно тихо двигаться на дачу, там бабушка уже приготовила чай и творог с вареньем, но главное — она сидит там сама и лампочка горит над столом и вокруг нее как бешеные мечутся мотыльки, она меня ждет, то есть она ждет всех нас, вернувшихся с моря, и Вовку и Муню и Марика,  и девочку Иру. Мы возвращаемся через темноту аллейки и не боимся собак. Ночью в траве сидят насекомые и немножко боязно ходить в густой траве, но там у кухни стоит стол,  над ним лампа и у лампы в раскладном кресле сидит бабушка. И в этом весь смысл.

Продолжение

***

 

Дырявою скорлупкой,

влекомой по волнам,

была моя душа

Сегодня посмотрела —

увидела живое существо,

которое плывет, куда захочет

disha6

***

Увлекательное занятие

Бросать  камушки  в собственную глубину

Смотришь на расходящиеся круги

И  удивляешься…

Ведь ты не знал, что они такие

adva

Попытка самогипноза

Сейчас, когда на дне моей души все ещё плещется  и блестит венецианская вода создавая ритм, в котором жизнь приносит счастье, я придумываю, как переполнить себя этими  отблесками и покачиванием и воздухом и солнцем так, чтобы больше ничего не поместилось.

Продолжение

***

В этом красивом доме

Обитают его таланты,

его свобода и щедрость

Он же стоит снаружи,

Нос прижимая  к стеклу….

krasiv